1| Краденый рай

Kodaline — All I Want

— Прекрати сопротивление.

— Хватит бунтовать.

— Достаточно убито.

Он подозревал, что это было их любимой пластинкой.

Целая орда надзирателей с пушками наготове надвигалась в его сторону со страшными криками. Смахнув липкие волосы с глаз, он злобно оскалился от боли в спине. Это первый дротик, и парень не совсем уверен, что было в нем. Да и не имело это теперь значения. Можно было заметить, как шатались его колени, когда он выпрямился с ножом в руках. Секунду спустя, парень слегка надавил им на свой бок, в последний раз оглядывая помещение, в котором провел по часу целый год бессмысленного существования. Окружившие его толпой люди, улюлюкающее что-то отдаленное напоминающее человеческую речь, стали расплываться в его глазах в одно большое синее пятно. Холодное оружие мгновенно проникло под кожу живота. Сжав зубы, парень вонзил его достаточно глубоко, специально, для еще большей зрелищности, и быстрым движением руки провел его по диагонали. В последний раз он окинул взглядом свою разорванную тюремную рубашку, насквозь пропитывающуюся его собственной кровью до того, как в глазах стало темнеть.

***

ДЖЕЙМС ГРАНТ

Ты была моей малышкой / И я разделял с тобой все твои страхи / Таким наслаждением было держать тебя / Зацеловывать твои слезы / Но теперь ты ушла, и оставила ты за собой лишь боль / И ничего не поделать / Я не хочу жить такой жизнью / Если я не могу жить для тебя / Моей красавице / Наша любовь никогда не погибнет.

Сид Вишес, 1979.

Освистанный толпой, я вошел в здание суда. На моих губах застыла отвратительная ухмылка, а в глазах — ни капли раскаяния. Вокруг меня стояли по меньшей мере пять полицейских. Они меня боялись — было видно по их лицам.

Ну и правильно. Пусть боятся. Я же су-ма-сшед-ший.

Когда меня завели в помещение, где мне будут выносить приговор, я узнал, что Али покончил с собой, как только услышал о разоблачении. Ублюдок, даже поленился нанять мне киллера. Теперь я вынужден весь остаток своей жизни торчать в тюрьме за выполнение его же приказов.

На каждом допросе адвокат тыкал полицейским сделанные мною фотографии моих же жертв, пытаясь убедить их, что его подзащитный — псих.

Неудачненько.

Конечно, я выделил ему кругленькую сумму на счету, мне ведь больше не на что будет тратиться.

Да зачем?

Я — убийца, тюрьма меня ждет.

Во время слушания я лениво сидел на скамье, рассматривая свои руки, скованные наручниками. Запястья истерлись в кровь — ощущение, давно забытое мной. Слишком скучные показания свидетелей я пропускал мимо ушей. Меня порадовала Молли — она очень горячо отзывалась о нашей ночи, когда я заставил ее заниматься со мной сексом. Очень смешно. На меня еще, помимо убийств, повесили и изнасилование.

Интересно, это ее парень-алкоголик побил или кто-нибудь другой?

Я с легкостью мог заполучить любую девушку, мне не было надобности проявлять насилия, они сами лезли ко мне. Так было всегда, и Молли была такой же. Но теперь-то мне плевать, и хуже уже не может быть.

Иногда я продумываю альтернативное развитие своей судьбы, если бы мне не пришлось немедленно сматываться в Кардифф, скрывать тут нечего. Очень может быть, Хейли бы была с кем-то другим, счастлива, любима, а я... у меня бы ничего не изменилось. Не потерял бы мать.

Даже не навестил ее могилу. Но теперь уже поздно.

Просто Вселенная редко позволяет кому-то быть счастливым слишком долго. Думаю, все дело в том, что она чувствует себя одиноко. Должно быть, поэтому в автокатастрофе умерла Грейс Келли, оставив Принца Ранье, Марк Антоний убил себя, услышав ложную весть о смерти Клеопатры, умер и Альберт, оставив королеву Викторию одну, а Гвиневру приговорили к смертной казни из-за любви к Ланселоту.

Пожалуй, надо прекратить искать хоть какие-то причины. Пройти через все с высоко поднятой головой. По крайней мере, попытаться.

Да, вынесли приговор: тринадцать пожизненных. Убил семерых. Я тихо усмехнулся. Семь — всего лишь часть тех фотографии, которых я в спешке запихал в рюкзак. А что дальше? Лишь Джефферсона я убил по собственному желанию.

Досадно. Хейли умерла. И как смешно, я сам ее убил. Подтолкнул к этому.

Бред-бред.

Я решил избавиться от мыслей. Мне было абсолютно плевать на приказ встать, на довольно ощутимый удар под ребра.

Пле-вать.

Меня понять было нелегкой задачей, сколько себя помню. Настолько нелегкой, что я сам себя не понимал. Все мои эмоции и чувства перестали «включаться», когда Хейли умерла. Осталось лишь одно — злоба. Всепоглощающая.

После объявления приговора Роберт прошептал мне на ухо, что вытащит меня из тюрьмы, денег не пожалеет. Кому он врал, старый скряга. Я же понимаю, что никогда оттуда не выберусь.

— Не навещай меня.

А может, я хотел в тюрьму. В одиночество. Чтобы, наконец, побыть наедине со своими демонами.

Разве может демон желать чего-то еще, кроме как вечного зла?

К зданию суда подъехал темный полицейский грузовик. Круиз в никуда — последняя поездка в жизни. Меня опять насильно затолкали внутрь. Выдали какой-то отвратительный синевато серый комбинезон, который я теперь должен был носить. Крайне неохотно переоделся. Ноги и руки снова заковали в кандалы, они жутко гремели каждый раз, когда я делал какое-нибудь резкое движение.

— Добро пожаловать в Сан-Квентин.

Я посмотрел в окно, огромное здание отвратительного серого цвета возвышалось над тюремным двором, где уже успела собраться толпа зевак. Ну а как же еще, к этим мошенникам и водителям без прав привезли настоящего серийного убийцу. Крайне интересный экспонат. Я наблюдал, как выбрались наружу двое охранников, затем открыли для меня заднюю дверцу грузовика.

Выйти добровольно? Размечтались.

Терпеливо принял очередной удар под ребра. Подождал, пока вытащат из кузова и, встав по бокам, схватят за руки. Я не оказывал сопротивления, просто бездействовал. Пока меня вытаскивали из машины, я смотрел в землю, так что никто не мог видеть мое лицо. Все они стояли здесь, охваченные волнением. Конечно, были и полицейские, следящие за порядком внутри, но я подозреваю, что большинство было здесь, чтобы ничего не вышло из-под контроля. Были и обычные чистые люди, они пришли, чтобы поглазеть на меня, печально известного преступника. Тут же были и протестующие против того, чтобы меня садили в тюрьму. Они хотели моей смерти.

Взъерошенные волосы слегка прилипли ко лбу, когда я поднимался по мраморным ступеням. Я сжал губы и нахмурил брови, когда услышал требования толпы о моем убийстве. Что ж, я не осуждаю их за это. Я ужасный человек.

А какой реакции они ожидали? Может быть, что я наброшусь на кого-то, накричу или сделаю еще что-нибудь глупое? Это именно то, что делает большинство особо опасных преступников. Они выходят из себя, кричат и пытаются сбежать. Ну а я еще не до того отупел. Не вижу в этом смысла. Здесь я проведу остаток своей жизни, и нет больше вариантов. Определенно, такой, как я, должен был сделать что-то необычное. В смысле, я же убил семь человек. Насколько больным надо быть, чтобы сделать такое? Но нет, я молча вошел в здание.

Внутри стояла невозможная вонь. Сырость, рвота, запах немытых тел... ох, даже знать не хочу, что еще. Слишком темно, не видно ничего, дальше расстояния вытянутой руки. Меня провели в какую-то камеру на втором этаже.

— Тебя поместят в тюрьму внутри тюрьмы. Блок отдельного содержания. Это вежливое название для обычного одиночного заключения.

Миниатюрная камера, стены которой были отделаны шпаклевкой, напоминала кладовку, в которой я коротал наказания в детстве. Правда, здесь была одна единственная мебель в виде жестяной кушетки в левом углу. Толкнув меня внутрь камеры, надзиратели ушли, оставив меня одного в своих пожизненных покоях. Боюсь снова доверять и ненавижу быть наедине с собой.

Не могу утопить своих демонов, они умеют плавать.

Мне двадцать один год, а я уже и не помню, скольких людей я убил. Десятки, если не сотни, судеб оказались прерваны мной. Не понимаю, почему я решил, что могу отнимать жизнь у других людей. Кто наделил меня такой властью? Неужто я сам?

Так и не забыл. Рядом с ней я становился совсем другим. Был чуть ли не одержим ею. Мне было плевать, что мы не вместе, что она там не любит меня, и все остальное. А сейчас она мертва. Я уже смирился с этим и все понял и принял.

Хотя нет, не все. На самом деле, моя душа все еще думает, что мы вместе, что мы просто поссорились, как всегда у нас это бывает, и на следующий день уже будем вместе смеяться и я буду называть ее своей красавицей. Я просто не понимал и не осознал, что она может исчезнуть, способна разлюбить, но я заставил ее это сделать своими поступками. Я понял это еще прошлом году, что она моя первая любовь. Хотя я и боялся произносить это слово, я ее любил.

А сейчас, лежа на жестяной кушетке в углу каменной тюремной камеры, я не находил себе места. Невозможно было думать о чем-то более секунды. Вполне возможно, сейчас я мог бы наслаждаться жизнью на свободе, а не быть тем-самым-печально-известным-преступником-из-телика. Я сам выбрал себе такую жизнь. Добровольно сдал все доказательства. Сознался в убийствах семи человек. Нанял себе, почему-то, адвоката. Теперь отсиживаю срок в тюрьме по немедленному исполнению решения суда.

Ах, еще я жутко зависим от наркотиков. Например, прямо сейчас, я чувствовал, будто голова раскалывается на миллионы кусочков, и с каждой секундой мое состояние становилось хуже. Желая отвлечь себя от ломки, я принялся шарить по карманам в надежде найти там хоть что-нибудь от прошлого владельца. Наткнулся на что-то твердое. Пачка сигарет. Вывернул пачку наизнанку — она была пуста. Сердито отшвырнул ее. Задремал, откинувшись на спину. Проснулся от лязга ударов в решетку.

— Грант, подъем. На обед.

Встал, вышел за решетку. Там меня поджидали двое охранников. Они должны были контролировать меня, но это выглядело не очень убедительно, поскольку я был выше их. На меня опять нацепили наручники и повели по каменным коридорам на первый этаж.

Почувствовал отвратительный запах еще с порога столовой. Я остановился в проходе, нахмурив брови, как и прежде. Все ошеломленно уставились на меня, будто я только что убил кого-то у всех на глазах. После полученного толчка в спину, я сделал вид, что даже не обратил на них внимания, просто подошел к свободному месту и сел. Я не ел, не делал что-то еще, я просто сидел на стуле, уставившись в стену. Внезапно образовавшуюся тишину в столовой оборвал отвратительный крик одного из заключенных, он, подобно сумасшедшему, размахивал ножом перед глазами у всех. Охрана тотчас направилась в сторону нарушителя порядка, правда, было уже поздно.

Тот уже нанес себе ранение в живот, и теперь лежал скрюченным в луже собственной крови.

Меня порядком удивило то, как оставшиеся же тюремщики захлопали, словно перед ними раскрылся занавес знаменитого театра.

Мерзко.