Глава 25

Иллеана Эванс.

Рассказы Иствуда имеют удивительное свойство пробирать меня до глубины души. Серьезно, что-то очень глубокое и сокровенное дрожит и сжимается внутри меня, когда слышит о всех тех неприятностях, которые может пережить человек в своем детстве и юности.

Вспоминая свои первые два десятка я не могу припомнить ничего катастрофичнее плохой оценки в школе или же разрыва с очередной «любовью всей жизни». Мои опыты с алкоголем, сигаретами и травкой были настолько безобидны, что вспоминаются теперь лишь с нежной улыбкой, мол, «было же время!»

До поры до времени, пока бокал вина за ужином не стал для меня пагубной привычкой, все мое баловство различными дурманящими химическими соединениями носило характер исключительно познавательный и происходило уже в самых старших классах школы (травку так я и вовсе пробовала однажды: принесла соседка по университетскому общежитию). Но чтобы таким путем убегать от своих проблем... Для таких целей я обычно использовала огромные коробки шоколадных конфет и веселые комедии — но не сильнодействующие же таблетки!

В общем, позор на голову тех родителей, дети которых подсаживаются на всякую опасную ерунду уже с двенадцати.

И да, я прекрасно понимаю, что бывают участи и более ужасные.

Но в том-то, черт меня дери, и дело. В том-то и дело, что рассказы Иствуда удивительным образом порождают в моей голове километровые цепочки ассоциаций и воскрешают в памяти те эпизоды, которые мне хотелось бы навсегда забыть...

Это я, разумеется, о своей университетской практике — в подростковом отделении государственной больницы.

Юная Иллеана Эванс всерьез полагала, что самая большая неприятность, с которой может столкнуться подростковый психолог — неразделенная любовь или же неоправданно заниженная самооценка. Но все оказалось не совсем так. Более точно — совсем не так. Неделя стажировки — и мне пришлось отказаться от своей глупой наивности, серьезно поразмыслить над вопросом о будущей карьере и пересмотреть некоторые планы на жизнь. Всего неделя — и мое мировоззрение перевернулось с ног на голову.

А виной тому одиннадцатилетний Фредди Морган, вернее — наше с ним плотное общение, что оказало на меня огромное воздействие.

Помнится, изначально с этим худосочным пареньком должен был работать Ник — мой коллега-стажер и сокурсник. Однако сотрудничество Ника и Фредди абсолютно не сложилось сразу же.

— Черт знает, что такое! — пулей вылетел мой лишенный чуткости и терпения партнер из кабинета, в котором должна была состояться его с Фредди «личная беседа». — Как я должен ему помогать, если он не хочет со мной разговаривать? Только смотрит на меня, словно я его сожрать собираюсь! Я похож на сраного маньяка разве?..

Я скептично оглядела взъерошенного Ника с ног до головы: дикий взгляд, напряженная челюсть...

— Сейчас — очень даже, — качнула я головой. — Ты точно уверен, что твое призвание — психолог, а не... вышибала в ночном клубе, скажем?

После краткого обмена колкими репликами мы с коллегой пришли к выводу, что попытаться наладить общение с малолетним пациентом стоило бы мне: очень уж нехорошо выйдет, если о провале молодого стажера узнает начальство. Нужно было попытаться загладить эту ужасную оплошность.

Зайдя в небольшую светлую комнатушку, из которой минутой ранее так стремительно вылетел Ник, я сразу же увидела виновника его расшалившихся нервов.

Щуплый мальчишка сидел на деревянном стуле и дрожал, словно лист на ветру. Бледные ладони были сложены на острых коленках, и цепкие пальцы их впивались в темную джинсовую ткань; длинная челка падала на глаза рваными каштановыми прядями. Губы парнишки кривились и прыгали — и я могла даже слышать его шумное и сбивчивое дыхание.

— Привет, — негромко поздоровалась я и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Блестящие глаза мальчика живо метнулись к источнику шума; и что-то дрогнуло внутри меня, стоило мне ощутить на себе этот испуганный, затравленный взгляд.

— Фред, я не хочу причинить тебе вреда, — попыталась я успокоить юного пациента, пока не рискуя сокращать дистанцию между ним и мной. — Не стоит меня бояться.

Приятная перемена случилась в лице Фредди — вероятно, он осознал, что рыжая девчонка, что ростом лишь самую малость выше него, действительно не может представлять опасности.

Словом, каким-то чудом мне удалось побеседовать с Фредди о его интересах (мальчик превосходно рисовал), о любимых животных и персонажах фильмов. О семье и школе парнишка рассказывал неохотно, ограничиваясь лишь односложными ответами и невнятными мычаниями; и я не давила на него, видя, как напрягаются его руки и кривятся губы, стоит мне завести разговор о некоторых темах.

Мне страстно захотелось докопаться до сути этого славного, но ужасно забитого и пугливого мальчика; помочь ему. И я стала проводить в больнице чуть больше времени, чем нужно было — чтобы пообщаться с Фредди, погулять с ним, полюбоваться на рисунки его производства... Некоторые из этих рисунков до сих пор хранятся у меня дома — в том числе и мой портрет, что Фредди набросал акварелью, пока я читала на скамейке больничного дворика.

— У вас красивые волосы, мисс Ли. Будто в них запуталось солнце, — прокомментировал Фредди выбор огненно-рыжего цвета.

Мне не понадобилось много времени, чтобы заметить, с каким опасением Фредди относится ко всем окружающим его мужчинам: к врачам, уборщикам и родителям других пациентов. Я старалась отгонять любые предположения о причинах такого поведения; лишь ждала, пока мы с Фредом сможем прямо поговорить об этом.

Улучшив момент (говорливые пташки щебетали в зеленых кронах над нашими головами, и ласковое солнце грело нашу кожу), я деликатно поинтересовалась у мальчика, отчего ему не понравился мой коллега — «такой приятный и добрый молодой человек».

Фредди напрягся, уголки его губ дернулись, а меж бровями образовались две неприглядные складочки.

— Все... все они злые. И хотят причинить боль, — глухо буркнул он, вновь совершая такой знакомый жест — цепляясь за свои прыгающие колени.

— Почему ты так думаешь? — я аккуратно коснулась хрупкого, дрожащего плеча мальчика.

— Я не думаю. Я з-знаю, — лицевые мышцы Фредди исказились еще больше; крупные прозрачные капли сверкнули в уголках его глаз. — Я не... я не... Муж м-мамы... он... Он сказал, что я должен молчать. Иначе он... он сделает то же самое с Джуди. Ей всего ш-шесть... И мама расстроится. И в школе будут... будут смеяться. Будут называть меня... — плотину молчания моего маленького друга словно бы прорвало — и внезапный всплеск откровенности с его стороны поверг меня в глубокий шок.

Частая дрожь, что истязала тонкое тело мальчика, словно бы передалась мне.

Меня парализовало.

У меня иссякли слова и мысли.

Я инстинктивно сгребла Фредди в свои тесные объятия и судорожно осмотрелась по сторонам.

«Помочь. Забрать. Спрятать».

— А в школе и так надо мной смеются, — всхлипывал мальчишка в мое плечо. — Они забрали м-мою одежду, и я сидел в душевой четыре часа. Я просил их отдать. Но они т-только смеялись. Они всегда т-только смеются.

Я сжимала Фредди так, словно бы от этого зависели наши с ним жизни. Словно бы кто-то грозился отобрать его у меня прямо сейчас и вновь подвергнуть всем тем ужасным испытаниям, что он уже перенес.

Я должна была помочь. Должна была спасти Фредди от этого чертового «мужа мамы».

Но никто не стал меня слушать. Всем было абсолютно плевать.

— Как вы думаете, почему Фред здесь, Иллеана? — мягко проговорил главный врач, с неуместной хитринкой смотря на меня поверх очков. — У мальчика истерический невроз. Вы знаете, как это бывает — там показалось, там что-то не так понял... Мать Фреда не чает души в его отчиме. Говорит, что он очень, очень любит мальчика.

Мои попытки скандалить и добиваться расследования всего этого дела не привели ровным счетом ни к чему. Отчим-извращенец по-прежнему находился рядом с шестилетней сестрой Фредди и спокойно дожидался момента, когда мальчика выпишут из больницы.

Не буду долго вникать в болезненные подробности и сразу же перейду к концу этой истории.

Вскоре после выписки одиннадцатилетний Фредди Морган покончил с собой. Выбросился из окна пятого этажа.

У меня случилась истерика; я ревела часов шесть подряд, кричала в подушку и совершенно неосознанно щипала свои руки, раздирая тонкую кожу ногтями.

Вероятно, в наказание самой себе за то, что не помогла Фредди; не защитила его.

— Ли, детка... Здесь нет твоей вины, — Джеймс сжимал мои руки и не давал мне себя увечить. — Ты ведь не можешь переловить всех насильников. Всем пострадавшим ты тоже не можешь помочь.

Эта сухая констатация факта меня вовсе не утешала. Я уже и сама толком не могла понять, почему горючие слезы продолжают жечь мои щеки, почему глотка моя болезненно сокращается и не дает мне сделать ни глотка раскаленного воздуха. Понимала я лишь, что что-то ломается внутри меня; рушится что-то детское и наивное.

— После эт-того... — хрипела я. — После этого... Я не хочу своих детей, Джеймс. Как можно выпускать детей в этой сраный мир?.. Джеймс, скажи... Ты готов к такому? Ты можешь себе представить, что кто-то сотворит с твоим ребенком подобное?..

Погруженная в горькие воспоминания, я и не заметила, как добрела до кабинета Ханны — моего главного источника информации о заключенных и делах лечебницы.

Во всяком случае, она точно знает, откуда мне следует начать поиски, если я хочу разузнать, что же все-таки за младенец так растревожил внезапно чуткое сердце Маркуса.

В рабочее обиталище подруги я вошла без стука, и было это шагом крайне опрометчивым: встретил меня приветственный звон разбившейся о пол чашки.

— Ой, — а вот так со мной поздоровалась уже Ханна. — Я ужасно неловкая...

Я скептично осмотрела осколки бывшей чашки и темную лужицу кофе, что украсили собой доселе такой скучный пол кабинета.

Это насколько же нужно быть «неловкой», чтобы выскользнувшая из твоих неловких пальцев чашка отлетела от тебя на пару шагов? Серьезно, это законам физики не противоречит?

Вероятно, это у них семейное.

(Если верить рассказу Ханны, старик Кэрри, отец ее, погиб, (!) раздавленный огромным распятием.

Нет, серьезно. Я не шучу.

Стояла себе небольшая церквушка на юго-востоке страны — в родном городке Ханны в штате Теннеси — и в одно из воскресений решила заняться кровавой расправой и посбрасывать на неугодных кресты со своей крыши...

«Божья кара», — усмехнулась Ханна. — «За то, что над мамой издевался и пил, не просыхая».)

Ханна всегда найдет способ меня удивить — я вот это все к чему.

— Я просто спала часа три: засиделась допоздна с документами, а на этом диванчике разве выспишься нормально... — продолжила оправдываться девушка — а я же машинально бросила взгляд на небольшую софу у стены.

— Ага? — мои брови стремительно выгнулись. — Опыт Лонга тебя ничему не научил? Тоже был любитель допоздна засиживаться...

— Но я же никуда из кабинета не выходила, как всегда, — молвила Ханна своим негромким голосом и неловко, рассеянно пожала плечами. — Тут по ночам жутковато, ты знаешь.

— Слава моей лени и нежеланию работать: не знаю, — кратко улыбнулась я, присаживаясь на софу. — У меня к тебе дело.

Девушка повернулась ко мне на крутящемся стуле и вонзилась в меня выжидающим взглядом — под глазами ее пролегли темные круги, что с бледной кожей контрастировали просто выразительнейшим образом.

— Иствуд, — сделала я краткое введение в суть проблемы. — Что ты знаешь о его преступлении?

— Опять он? — вместо того, чтобы сразу выложить всю интересующую меня информацию, удивилась Ханна. — Что это ты так к нему прилипла? Уж не думала, что ты из тех, кто клюет на смазливые лица.

— Ч-что? — возмутилась я ради приличия. — Заведи себя парня, Ханна: всякая ерунда перестанет мерещиться.

— Ты же знаешь, я не... У меня работа, повышение квалификации и все такое, — замямлила она что-то абсурдное — в общем, как всегда, когда разговор заходит о делах любовных применительно к ней самой.

— Неважно, — я практически замахала руками. — Так что там насчет преступления?

— А что именно тебя интересует? Ну, он размозжил голову своей подруги о стену — очень хорошо приложил, и готова. Был смертельно пьян. Свалил с места преступления, оставив дверь — в мотеле это дело было — нараспашку. Заметать следы даже не пытался. Дошел до дома сестры — а потом они вместе пошли к копам сдаваться.

— Хорошо, — кивнула я резко, не услышав ничего принципиально нового. — Кто-нибудь еще был в комнате? В номере?

— Эм-м, нет, — призадумавшись на миг, неуверенно качнула головой Ханна. — Ну, кроме ребенка убитой.

Бинго.

— Ребенок? — выжала я из себя удивление, будто бы впервые слышу подобную информацию. — Какого возраста?

— Полгода, кажется — совсем еще маленькая. Девочка. Лежала как раз в той комнате, где это все произошло.

— И что с ней стало? Иствуд ее не...?

— Что? — Ханна даже улыбнулась — настолько абсурдным ей показалось мое ужасное предположение. — Нет, конечно. Он ее не тронул. Это противоречило бы, Леа, всем его показаниям на суде и официальной версии случившегося. Ты вообще хоть что-то знаешь об это деле?

У меня как будто камень с души свалился. Больше ничего «знать об этом деле» я не хотела.

— Соседи пришли на крик ребенка — наркоманы какие-то — но, когда они увидели труп, мозга вызвать полицию им хватило, — продолжала тем временем подруга, хотя я ее и не особо слушала — представляла, как обрадую Марка хорошей новостью. — Ребенок в приюте сейчас, все с ним в порядке. Ну, в относительном — приюты, знаешь ли... Хотя, приют, наверное, все же лучше матери-дешевки, которая к ребенку не лучше, чем к собаке, относилась... — она задумчиво потерла подбородок, пытливым взглядом выискивая ответ на свои риторические вопросы на полу. — И все-таки, да сдался тебе этот Иствуд. Что в нем такого?

— Э-э... У него очень интересные неврозы. Встретила бы я его, когда писала свою первую курсовую... — понеслась я по просторам фантазии, естественно, не желая выдавать истинную причину.

— Это про психологические аспекты отношений родителей и детей-то курсовую? Что, трудное детство у нашей рок-звезды?

Я недовольно сморщилась: ну вот как так вышло, что я выдала врачебную тайну одним неаккуратным предложением?

— Не имеет значения.

— А мне теперь даже интересно.

— Но я не скажу, ты же знаешь.

— Знаю.

На том и иссякла более-менее содержательная часть нашего разговора. Мы с Ханной еще немного прошлись по всяким неважным вещам, условились когда-нибудь обязательно сходить куда-нибудь вместе и на том распрощались.

Только ступив за порог кабинета подруги, я подумала о том, что непременно нужно оповестить Марка о результатах моего небольшого расследования прямо сейчас. Однако часы доходчиво говорили мне о том, что у меня уже как десять минут длится рабочий день, а заключенные десять минут как завтракают. Посему оглашение приятных вестей решено было отложить до завтра.

Справившись со всей работой на сегодня довольно быстро и продуктивно, с рабочего места я упорхнула за полчаса до официального конца рабочего дня. И причина на то у меня была довольно веская: на сегодняшний вечер у меня был запланирован визит к Донне, которая договорилась со своей бывшей одноклассницей — ныне портнихой — о том, что та сошьет мне недорогое и красивое свадебное платье. Сегодня, собственно, планировалось совершить первый шаг на пути к белому одеянию: снять мерки и примерно определиться с тем, чего я хочу.

(Эх, если бы я чего-нибудь хотела!..)

Тем не менее, промедление с делом свадебного наряда оборачивалось накалом атмосферы между мной и Джеймсом: жених в последнее время стал все чаще и чаще интересоваться, «а когда, собственно, моя невеста собирается готовиться к свадьбе, март-то не за горами» и прочее бла-бла. Все мои возражения о том, что до марта еще целых четыре месяца, воспринимались им в штыки. И даже когда я имела дерзость напомнить, что стараниями Донны уже забронирован неплохой зал для проведения торжества (а это ли не главная забота?), Джеймс лишь недовольно хмыкнул и поморщился.

Словом, вскоре после окончания моего пребывания в лечебнице я, продираясь сквозь снег и вьюгу, скользила к месту обитания сестры жениха — в Бруклин (нехилый такой крюк на пути домой).

Я припарковалась у трехэтажного многоквартирного домика из светло-желтого кирпича; с лягушечье-зеленого цвета ограждениями и фризами. И, обогнув странного вида дамочку с тележкой из супермаркета и привязанный к заборчику велосипед, бодро понеслась к крыльцу.

После того, как подруга Донны измерила все мои стратегически важные места с помощью желтой сантиметровой ленты, мне была торжественно вручена чашка ароматного черного чая, а на стол передо мной разложены различные образцы ткани и картинки с нарядными белыми платьями.

Что ж, как ни пыталась я заинтересовать себя видами ткани и оттенками белого, у меня это не очень-то хорошо получалось. Теплая чашка в моих руках интересовала меня гораздо больше — и каждый раз, когда Донна и портниха интересовались моим мнением, я присасывалась к чаю, делая вид, что слишком занята своим напитком. Мой маневр неплохо срабатывал: женщины, воображая, что получили от меня какой-то конкретный ответ («Ага, точно! Жемчуг — это слишком вычурно для такого фасона...») вновь возвращались к горячему обсуждению всех деталей будущего платья. Мое участие и не требовалось.

Разделавшись со всем, что содержала моя чашка, под предлогом неотложного дела я вышла за пределы комнаты, в которой творческий процесс по созданию образа будущего одеяния так и кипел.

Квартирка Донны была небольшой, скромной, но красочной и комфортной. Небольшие детали вроде старых вязаных половиков, потрепанных ретро-торшеров или маленьких фарфоровых статуэток (лебеди, балерины и прочая сахарная лирика) придавали жилищу налет уютной обжитости, теплый оттенок абсолютного удобства для своих обитателей. Бархатистый охровый свет старых ламп мягко огибал все вещи, делал их какими-то... добрыми и приветливыми?

Наверное, все дело в том, что эта атмосфера легкого беспорядка, художественной хаотичности и изобилия милых деталей — такая, при которой никогда наверняка не знаешь, что можно найти в таком-то и таком-то шкафчике — очень напоминает мне дом моего детства.

— Ли, привет! — услышала я детский голос, когда мое небольшое путешествие по квартире Донны привело меня к дверям домашней библиотеки.

— Привет, Кэти, — поздоровалась я с девочкой, сидящей на ковре с пестрым орнаментом в окружении множества открытых книг. — Что это ты делаешь?

— О... — многозначно протянула она, явно подразумевая, что занята чем-то очень интересным. — Я гадаю по книгам! Лоис научила меня сегодня. А ты умеешь гадать по книгам, Ли? Я не очень хорошо читаю, поэтому у меня не очень хорошо получается, — выложила мне девочка целую кучу информации за раз.

— А ты вот и тренируйся, — погладила я мягкие, воздушные волосы Кэти, собранные в несложную косу. — А гадаешь ты как? Открываешь случайную страницу и смотришь на случайную строку?

— Ага, — девочка опустила глаза в лежащую у нее на коленках книгу — на красочной иллюстрации была изображен худосочный мальчик, укутанный в развевающийся шарф и стоящий посреди желтой пустыни — и поболтала ступней. — Прочитай мне, что здесь написано. Так быстрей будет, — уверенно ткнула она в одну из строк.

Я наклонилась ближе. От Кэти пахло детским мылом и фруктовой жвачкой.

— «Вот доказательства, что Маленький принц на самом деле существовал: он был очень, очень славный, он смеялся, и ему хотелось иметь барашка. А кто хочет барашка, тот, безусловно, существует», — озвучила я небольшую цитату из де Сента-Экзюпери.

— И что это значит? — задумчиво нахмурилась Кэти, обращая на меня озадаченный взгляд больших серых глаз.

Я лишь пожала плечами.

— Истолкуй это, как тебе нравится.

— Теперь ты, — Кэтрин положила свою прохладную, совсем чуть липкую ладошку мне на руку. — Погадай себе. Выбирай любую книгу.

Я улыбнулась и выпрямилась, чтобы оглядеть книжный шкаф.

— Не подглядывай! — предостерегла меня девочка. — Так нечестно. И получится неправильно.

Я лишь набрала полную грудь воздуха и, смотря на Кэти, а не на полки с книгами, скользнула ладонью по книжным корешкам. Выбрала довольно широкий — точно не должна быть детская книжка.

Взяв в руки увесистое издание, я оглядела то, что вытащила.

Донна Тартт. «Тайная История». Голова мраморной статуи с пустыми глазницами — что-то на манер древнегреческой скульптуры — на обложке.

Я распахнула книгу на первой попавшейся странице и ткнулась ногтем в первую попавшуюся строку.

— Читай! — Кэти чуть ли не подпрыгнула на месте от нетерпения.

— «Ты ведь знаешь, что сказал бы в этом случае Джулиан? Призраки действительно существуют. Мы верим в них ничуть не меньше, чем люди гомеровских времен, только называем иначе — памятью или бессознательным...» — прочитала я и сморщилась от какого-то невнятного ощущения.

— Эх, — вздохнула девочка разочаровано и помоталаголовой. — Вот и опять ничего непонятно...