Глава 24

Иллеана Эванс.

— ...Ну и вот она сказала, что Блейк — единственный ребенок в семье, — тяжело выдохнула я окончание своего душещипательного рассказа.

— Надеюсь, вы не стали спрашивать у нее, куда делась Мередит? — смотря на меня тяжелым взглядом, Иствуд, откинувшийся на спинку жесткого стула, вертел в руках помятую сигарету.

— Нет, конечно! — чуть подавшись вперед, я уперлась ладонями в свои колени. — За кого вы меня дер... Господи Иисусе! — вздрогнула я, когда в паре шагах от нас с Марком какой-то незнакомый мне заключенный звучно приложился головой о книжный шкаф, чем вызвал громкий обвал книжек.

И вот на этом моменте я окончательно поняла, что общая комната — не самое лучшее место для личных бесед. Здесь, во-первых, было очень шумно; существовала большая вероятность всяких неожиданных и отвлекающих вещей, во-вторых; а в-третьих...

В-третьих, более осознающие себя в этой реальности пациенты, чем такие вот испытывающие свою голову на прочность, очень уж неоднозначно реагировали на мое желание приватного разговора с Иствудом.

Если кто не помнит, то позволю себе заметить:

По слухам, у нас с ним что-то было в уборной в ту ночь, когда повесился Хью.

И поэтому протяжные посвистывания и игриво подрагивающие брови меня не то чтобы сильно поразили. Но менее раздражающими оттого не стали.

— Вы меня не удивили сейчас, — оглядев холодным взглядом образовавшуюся на полу кучку книг, молвил Марк.

— Почему? Я вот не понимаю, откуда у вас в голове взялась какая-то рыжая девочка! — развела я руками.

— Мы, шизофреники, загадочные такие ребята... — Иствуд покрутил пальцем у своего украшенного старым шрамом виска. — Рыжая девочка — это уже лучше, чем гребаный Йети или гуманоид, согласитесь?

Я лишь фыркнула: как по мне, так все галлюцинации примерно эквивалентны. Какая разница, что тебе там мерещится, если тебе это мерещится?

— И кстати, — Марк ущипнул себя за переносицу, когда я не нашлась, что ответить, и пропустила свою реплику. — Что там с младенцем?

— Эм... Чего? — я скривила брови и прочие сопутствующие им лицевые мышцы в совершеннейшем недоразумении.

— Ну, с тем, который орал где-то недалеко от того места, где я размазывал по стене чью-то голову? — ладони Иствуда чуть дернулись в вопросительном жесте.

— И... что с ним? — неловко съеживаясь на месте, я чуть вжала голову в плечи.

— Черт, серьезно? — брови и верхняя губа молодого человека скривились в выражении сконфуженного удивления. — Вы узнаете, что на месте убийства находился грудной ребенок и так просто выкидываете это из головы? Я, вроде, ясно дал понять, что понятия не имею, какого хрена он там делал. И, что более важно: что с ним потом стало. Мне казалось, вы в итоге сами мне скажете, поэтому как-то и не спрашивал.

— Я просто... просто хотела сосредоточиться на другом. На вашей... ваших... — я помотала кистью руки где-то в направлении лба Иствуда, подразумевая проблемы на его чердаке.

— Черт возьми, доктор, — он, изменившись в тоне голоса, чуть склонил голову набок и сверкнул опасным взглядом — легкая злость дрожала в этом взгляде. — Мы в этой реальности живем, а не в той, которая развернулась в моем черепе.

— Но... ведь... — я залепетала что-то несвязное и сама удивилась тому, что кто-то в этом мире еще способен сделать с моей твердой обычно речью такое.

— Вы даже не поинтересовались, чей это был ребенок? Не смотрели материалы уголовного дела или что-то вроде?

— Эй, ну все, хватит! — шикнула я на Иствуда. — Каждый в этой чертовой комнате кого-нибудь убил, изнасиловал или сожрал! — широким жестом я обвела вокруг себя. — И если я буду копаться в деле каждого, я тронусь и лягу в соседнюю к вам палату!

Только завершив последнее предложение, я поняла, что несколько чрезмерно возвысила голос.

К счастью, в комнате не повисла тишина и не застрекотали кузнечики, как часто это бывает в фильмах после таких вот сцен громогласных откровений. Пациенты продолжали бубнить себе под нос, карты шлепаться о прохладное дерево стола, а сигаретный дым под потолком не закристаллизовался и не упал мертвой птицей на пол.

Поэтому я лишь злобно выдохнула и адресовала Марку насупленный взгляд.

— Если вы думаете, что это очень весело — каждый день слышать об ужасных зверствах и непосредственно общаться с теми, кто эти зверства учиняет —, то вы ошибаетесь, — уже тише добавила я к своей пламенной речи.

— Ладно, — с окаменевшим выражением лица согласился Марк. — В любом случае, если я убил, изнасиловал или сожрал этого ребенка, мне лучше об этом не знать.

— С чего вы вообще об этом вспомнили? — спросила я уже мягче, расслабляя и опуская напряженные плечи.

Молодой человек выдержал некоторую паузу, которая понадобилась ему на шумный выдох.

— Я об этом думаю периодически, — он чуть дернул плечом и, бегая рассеянным взглядом где-то в области моих коленей, коснулся языком губы. — Мысль о том, что я мог что-то сделать еще и ребенку, чертовски мешает, знаете ли.

Я пропустила несколько немых секунд, поедая глазами маленькие частички Иствуда: чуть подрагивающую в его пальцах сигарету, ниточку, торчащую из шва его футболки, солнечный блик, скользящий по правой части его лица...

— Я узнаю, что это был за ребенок и что с ним стало, — тихо выдохнула я свое заверение.

Марк лишь кратко кивнул, принимая мои слова.

— Покурить не хотите? — внезапно поинтересовался он, мгновенно переменив настроение своего голоса на более непосредственное.

— Ну, не здесь же, — я обвела взглядом окружающих людей — настолько сливаться с инфраструктурой и местным контингентом мне еще не хочется. — И вообще, такими темпами я и часа без сигареты прожить не смогу, — я сожалеюще вздохнула, мол, «курить с вами, сэр, — это просто пик блаженства, но увы и ах...»

— Тогда приношу свои глубочайшие извинения, но... — Марк наконец исполнил свою очевидно давнюю мечту: зажал в губах сигарету и, подпалив ее кончик, с нескрываемым удовольствием затянулся.

— Вы со скольких лет курите? — полюбопытствовала я, наблюдая за тем, как тело сидящего рядом заметно расслабляется, а взгляд становится менее сфокусированным и напряженным.

— С... двенадцати? Не помню точно, — стряхивая пепел в стоящую на столе жестяную пепельницу, он выдохнул тонкую струйку дыма и облизнул губы.

— Потрясающе, — мрачно кивнула я, скользнув взглядом по чернильным картинкам на руке молодого человека; по подсвеченным солнцем клубам дыма, что взвихривались к потолку.

— Что вас удивляет? — Маркус прочистил горло одним резким толчком воздуха. — Вы же сами, кажется, строили предположения о плохих компаниях и всем таком? Они верны.

Я кивнула с видом «вот оно что...»

— Расскажете, может? Необязательно ведь ждать официальной беседы, — пожала я плечом с беспечной улыбочкой.

— Что именно? — Марк бросил взгляд через решетку, через окно, и прищурился: от яркого света и словно бы силясь рассмотреть что-то за грязным, умытым многократными дождями стеклом.

— Ну, не знаю: о плохих компаниях? — вновь передернула я плечами. — На самом деле, у меня еще час до официального начала рабочего дня, а слушать вас — это как аудиокнигу слушать... Так что...

— Так что вы тут забыли в такую рань тогда? — брови Марка выгнулись в легкой степени удивления.

— Хотела рассказать вам о разговоре с Меган, — озвучила я, как по мне, очевидное.

Маркус усмехнулся, явно находя смешным то, что я никак не смогла отложить наш с ним разговор на более удобное для меня же время.

— Забавная вы, — очаровательно касаясь нижней губы языком в кривоватой улыбке, сказал он.

Я съела замечание «до знакомства с вами такой не была» и лишь неопределенно повела головой.

— Раз уж вас веселят мои мемуары, то я как раз вспомнил одну веселую историю, — Марк дернул в моем направлении сигаретой — серый лоскуток пепла сорвался с ее кончика. — Вы, надеюсь, ничего не имеете против малолетних алкоголиков? Потому что их тут будет несколько.

«Как-то раз после занятий — было мне лет четырнадцать — я побрел за трибуны школьного стадиона, чтобы посидеть в их тени и выкурить сигарету-другую. У меня было паршивое настроение, хотелось побыть одному и отвлечься. Был хороший солнечный день, поэтому перспектива провести время на улице казалась мне самой оптимальной.

Я почти задремал, сидя на зеленом газоне и вслушиваясь в треск кузнечиков в траве, когда надо мной раздался голос:

— Парень, дай сигарету.

Я поднял глаза на нарушителя спокойствия и увидел щуплого паренька в темной кожанке и камуфляжных штанах.

— Оглох? — спросил он еще раз, когда я, сонный и ленивый, так ничего ему и не ответил.

Что-то было странное в его голосе. В его акценте. Я вспомнил про старый фильм с Графом Дракулой: у того упыря тоже была такая раскатистая «r» и звенящая «y» в каждом слоге.

Я молча протянул ему полупустую пачку. Он вытащил одну сигарету и приземлился рядом.

— Ненавижу эту погоду, — движением головы он стряхнул с глаз длинную челку, чтобы закурить. — У вас тут бывает минусовая температура?

— Что с твоим голосом? — рассматривая его длинный нос и светлые веснушки на бледном лице, спросил я. — Ты из Румынии, что ли?

— Из России. Месяц как тут живу, — рыкнул он, выпуская из носа дым. — Игорь Морозов, — протянул он мне жилистую ладонь.

— Марк О'Райт, — пожал я ее. — Черт, как это вообще произносится, имя твое? — я попробовал произнести имя нового знакомого правильно, по-русски, но на «р» моя глотка готова была сломаться.

— Забей, — усмехнулся он. — У вас, американцев, язык так не повернется.

— Себя бы слышал. Звучишь, как гребаный сломанный радиоприемник, — хмыкнул я. — Черт, а скажи что-нибудь прям по-русски?

Парень что-то там страшно прокаркал. Звучало, как проклятие и пожелание скорой смерти.

— Чего ты сказал? — переспросил я.

— В жопу послал тебя, придурок, — он усмехнулся, двинув меня тощим локтем.

По ходу нашего нескладного разговора — грамматика этого парня иногда заставляла меня интуитивно догадываться, о чем он говорит — выяснилось, что у Игоря сегодня пустой дом, а мне чертовски не хочется возвращаться домой. Так что...

Словом, в тот день я впервые попробовал водку. Надрался так, что на следующий день думал, что сдохну.

Игорь жил в одном из тех районов Саутгемптона, что победнее. Его отец работал в городе, каким-то рабочим, а матери у него не было — и он сутками оставался один в целом доме.

Полчаса ходьбы — и мы оказались у его небольшого двухэтажного домика с забитыми размякшей листвой водостоками и заросшим газоном. Уже подходя ко входу, я услышал, как по ту сторону двери скребется собака.

Естественно, я ожидал увидеть большую немецкую овчарку — потому что в боевиках русские пограничники всегда таскаются с именно с этими собаками. Но питомцем Игоря оказался небольшой кобель со светлой шерстью — неопределенной породы.

Оказавшись в его жилище, я также думал увидеть большой самовар и ковры на стенах, но всего этого, конечно, не было. Единственное, что напоминало о России — какие-то газеты на журнальном столике на незнакомом языке. В остальном дом был вполне обычным: серо-зеленые и песочные тона, гудящий кондиционер под потолком и небольшой слой пыли на всех поверхностях.

— Ты, в общем, делай, что хочешь, — бросил мне новый знакомый, уходя на кухню — собака увивалась вокруг его ног, радостно виляла хвостом и поскуливала. — Я пока сделаю нам еду.

Я плюхнулся на просевший диван и включил телик. У Морозовых, вероятно, был подключен большой пакет спутникового телевидения — я тут же попал на русские новости. Фигурировавшие в них люди все были какие-то мрачные и загруженные тяготами своей русской жизни: такую концентрацию угрюмых лиц редко где можно увидеть.

Игорь тем временем притащил два бутерброда с маслом и колбасой и большую пачку чипсов.

Весь день мы смотрели телик, курили и обсуждали отличия Штатов и России.

«Вы все улыбаетесь, как гребаные наркоманы, понимаешь? У нас бы давно упекли в дурку, ходи ты с таким лицом по улице».

Когда уже начало смеркаться, Игорь предложил мне выпить. Я думал, что он притащит пиво или что-то вроде... Но он поставил передо мной два маленьких граненых стакана и бутылку с прозрачной водицей.

Что ж, уже после первого стакана меня развезло так, что понадобилось прилечь. Ни один алкогольный напиток, который я пробовал до этого, так сильно не опьянял, и мне чертовски понравился этот эффект. Тело стало каким-то легким и тяжелым одновременно, а вся жизнь простой и не такой уж дерьмовой.

На третьем стакане у меня уже начало мутнеть в глазах и шуметь в голове. Глотку жгло, а чипсам в желудке стало как-то неуютно: они просились наружу.

Игорь пил больше, чем я. Значительно захмелев, он забыл, что я ни слова не понимаю из его рычащего языка и пытался говорить со мной, смешивая английский и русский. До меня дошло лишь, что он говорит что-то о Боге и религии. Наверное, в нем проснулся спящий в каждом русском философ и эксперт во всех серьезных вопросах мироздания.

— Че ты несешь? — валяясь на полу и наблюдая за тем, как забавно лампа на потолке расслаивается на три идентичных лампы, я глупо хихикнул. — Ни хрена не понятно! Гыр-гыр-гыр! — передразнил я его интонации, как по мне, достоверно. — Матрешка! Балалайка! Сталин! — заржал я, и в голове опять затрещало так, что перед глазами потемнело.

— Vot debil, — опять вытащил Игорь своего горла что-то, засовывая в рот кружок колбасы.

Тем временем, новая боль, пронзившая мой череп, деликатно намекнула мне, что пора прочистить желудок. Я неловко поднялся на четвереньки — в ушах стоял гул и звон — и бесцельно пополз куда-то.

— Куда ты идешь? — каркнул Игорь.

— Я не иду, russkiy мальчик, а ползу! — невнятно булькнул я. — «Ползти-и-и», ферштейн? — нес я какую-то пургу, когда почувствовал, что ком рвоты подкатывает к глотке.

Мои косые пальцы только и успели вцепиться в горшок с каким-то высоким растением. Наверное, оно сдохло вскоре после этого...

Что было дальше, я не помню. Стоило мне облегчить желудок, меня отрубило.

Проснулся я оттого, что жаркое солнце лупило по глазам, а мелкая собака Морозовых тыкалась мне мокрым носом в лицо.

Утренний мир был отвратительным: воняло рвотой и псиной, голова звенела, а желудок дрожал и сжимался в спазмах. Солнечный свет был слишком резким, и глазам было больно смотреть.

Я отогнал псину, выругался и, отодравшись от дивана, побрел — без штанов, в грязной майке — искать Игоря. По пути еще дотащил себя до кухни: выпить ледяной воды из-под крана и ополоснуть опухшую рожу.

Найдя приятеля в спальне, храпящим на застеленной кровати, я растолкал его. Выяснилось, что первые уроки мы благополучно проспали. Но я все равно твердо настроился ехать в цитадель знаний, чтобы успеть хотя бы к астрономии. Игорь, матерясь на своем языке, тоже начал собираться.

— Возьми, — протянул мне он какие-то кривые солнечные очки, когда я натягивал спертую у него чистую футболку.

— На хрена? — буркнул я, отлепляя мокрые от утреннего умывания волосы ото лба.

Оказалось, что под моим глазом расцвел фиолетовый синяк: выблевавшись, я приложился головой о горшок. Да и вообще с похмелья выглядел отвратительно.

В общем, в таком клоунском виде: в очках, в чужой майке и с волосяным стояком я и отправился в школу. Пришлось добираться обычным автобусом, который трясся так, что я позеленел от тошноты, пока доехал до нужной остановки. Игорь лишь ржал и тяжело хлопал меня по плечу.

Я успел как раз к ланчу и потащил задницу в столовую. От запаха еды опять тянуло согнуться над унитазом.

— Тебе солнце светит, придурок? — усмехнулся старый приятель Джейсон, когда я тяжело плюхнулся за наш с ним и с — не менее старым приятелем — Эштоном столик в центре.

Я лишь приподнял очки, чтобы продемонстрировать свое красочное увечье.

Джейсон присвистнул.

— Отец? — поинтересовался он на тон ниже.

— Какая разница, — глухо буркнул Эштон, не отрываясь от учебника по истории. — Не твое дело.

Минут пять я тупо сидел и старался не шевелиться. Вокруг было слишком шумно: учащиеся слишком громко смеялись и ходили, а подносы с едой слишком громко звенели.

Эштон тем временем читал свой учебник, потягивая из жестяной банки пепси, а Джейсон, хрустя яблоком, громко рассуждал о девицах из старших классов.

«...Клянусь, если она стянет свой пуш-ап, ее сиськи обвиснут, как уши спаниеля...»

Мне захотелось свалить отсюда побыстрее и покурить. И только я хотел было предложить ребятам выйти на задний двор, как на горизонте нарисовалась маленькая фигурка Мередит.

Заметив меня, она распахнула рот и глаза и, прижимая к груди какие-то тетрадки, быстро засеменила к нашему столу.

— Привет, киска, — поздоровался с ней Джейсон первым.

Мер лишь бросила на него злой взгляд и обменялась короткими кивками с Эштоном.

— Ты где был, Марк? — негромко спросила она, приземляясь рядом со мной. — Я думала, что ты будешь ночевать у нас, но я позвонила к вам и... Твоя мать сказала, что... В общем, я отмазала тебя, но...

Она лепетала что-то невнятное (как всегда), а я же с трудом проглотил замечание, что родителям плевать, где я шатаюсь по ночам.

— И что? — выжал я из себя самый безобидный вопрос, который только мог.

— А то, что девчонки в коридорах уже обсуждают, что ты тусовался у входа с русским только что, а ты ведь знаешь, что... — опять затараторила она.

— О боже! С русским! — наигранно изумился Джейсон. — Он оглушит его балалайкой и скормит своему медведю!

Мер поджала губы и кинула ему мрачный взгляд.

— Ты понимаешь, о чем я, — прошипела она. — Это может быть опасно, — обратилась она уже ко мне.

— Но он же не с латиносами связался, — продолжал рассуждать Джейсон, будто бы меня здесь вообще не было — а я из-за похмелья даже забывал посылать его к черту. — Вот тогда можно было бы бить тревогу.

— Латиносы и русские вместе тусуются, — позволил себе сухое замечание Эштон, оторвав взгляд от книжки. — Плюс, украинцы, итальянцы и хрен знает кто еще. Видимо, политика у них такая: каждого нового мигранта вербовать.

— М-да? — переспросил Джейсон, выгнув брови. — Ну, тогда, главное, денег им не задолжай, — криво улыбнулся он и поправил свои волосы.

Ремарка: контраст между моим новым русским знакомым и старыми друзьями был просто разительный.

Джейсон, сын нефтяного магната, не чуждался своего высокого статуса. Носил дорогие шмотки, курил дорогие сигареты и в школу ездил с личным водителем. Его зубы всегда были белыми, а кожа — загорелой. Но загорал он не на местных пляжах, а на лыжных курортах — такой был любимый отдых его отца. Все его жесты и манеры выдавали в нем единственного и любимого наследника многомиллионного состояния. Он часто, например, поправлял волосы таким небрежным жестом, как парень из рекламы, и улыбался исключительно по-голливудски. Задницу свою Джейсон носил так, словно стоит она миллион баксов. Ходил с прямой спиной, а когда садился, то вальяжно разваливался, забросив ногу на ногу, на всю доступную площадь. Смотрел он на всех со смесью насмешки и презрения. Словом, бокал мартини ему в руки — и получится типичный парень из клуба яхтсменов.

Эштон был из среднего класса, жил в доме попроще и вел себя, соответственно, тоже попроще. Его отец бросил семью, когда ему было лет десять, а мать работала шеф-поваром в недорогой забегаловке. И вот он, чтобы облегчить матери жизнь, с малого возраста совмещал учебу с подработкой: подрабатывал то курьером, то кассиром, то еще кем-то вроде... А в нашей компании он подрабатывал голосом здравого смысла. Отговаривал от совсем уж кретинских поступков. И для нас с Джейсоном было большой победой уломать его на что-нибудь веселое: покурить травы или разрисовать директорскую тачку, к примеру...

Я все это к чему. Со старыми друзьями было весело. Но они были слишком... привычны для моей жизни, слишком хорошо вписывались в картину повседневности. Парень, пьющий по вечерам водку и сутками предоставленный сам себе, был чем-то качественно новым».

— Я так понимаю, что предостережения друзей на вас все-таки не подействовали? — воспользовавшись паузой в рассказе Марка, которую он употребил на то, чтобы потушить окурок, поинтересовалась я. — И уже вскоре вы вновь встретились с Игорем и... его опасной компанией?

— Ну да, — молодой человек коротким движением пожал плечом. — Ребята из этой кучки мигрантов были такими настоящими уличными бандитами. Воровали из магазинов еду, курили в людных местах и плевать хотели на законы чужой для них страны. От них веяло какой-то... свободой и безнаказанностью? Мне нравилось это.

— И они вас так просто приняли? Потому что, знаете, школа во многом похожа на тюрьму, — покачала я головой, чуть усмехнувшись. — Группировки, строгая иерархия...

— Согласен, — Иствуд, шумно втянув воздух, нахмурился и поджал губы. — Конечно, мигранты сначала скептично относились ко мне. Потому что если пытаться как-то классифицировать меня и моих друзей, то мы относились к школьной элите. Ну, знаете, регбисты в куртках с логотипом школьной футбольной команды и их подружки-чирлидеры... В общем, все те ушлепки, которые считают себя чертовски крутыми и думают, что все остальные лузеры думают так же.

«Но в итоге я все равно как-то вписался в компанию местных головорезов. Я тусовался с ними, когда мне хотелось отвлечься от рутины, заставить свое тело вырабатывать адреналин. Ночами мы шатались по задворкам, дрались с парнями из других школ и все такое. Это было классно.

Из минусов: вместе с новой компанией в мою жизнь вошли не самые нужные в ней вещества. Помимо банальной травки — вызывающие сильнейшее привыкание болеутоляющие.

Игорь как-то всучил мне забитую серыми капсулами оранжевую баночку. Заверил: «Ничего подобного ты еще не пробовал».

Я оглядел этикетку таблеток со скепсисом. Пилюли со страшным названием были выписаны на имя какой-то страдающей от онкологии женщины. Я отогнал от себя колючий вопрос: «откуда у него вообще эти штуки?»

И я их попробовал.

И мне, разумеется, понравилось. В голове будто бы свет потушили и приказали мозгу спать. Никаких суицидальных мыслей и болезненных воспоминаний. По всему телу циркулировало приятное тепло.

Чуть позже я открыл новые грани этих колес — когда узнал, что их можно растолочь в порошок и вдохнуть через ноздрю. Принятые таким образом, они превращались в чистую эйфорию.

Однако чуть позже эта чистая эйфория превратилась в чистое зло. Я быстро впал в зависимость. (Хотя, разумеется, себе в том не признавался.)

Наорал отец и назвал куском дерьма — таблетка. Неприятности в школе — таблетка. Мередит опять сморозила какую-то обидную херню — таблетка.

Потом мне уже не нужен был особый повод. Я просто не мог нормально функционировать без обезболивающих. Если я не принимал ничего в течение суток, у меня гудело в ушах, слезились и краснели глаза, а пульс скакал от любого малейшего физического усилия. Я впадал в необъяснимую тревожность и нервозность, и мрачные мысли кружили над моей головой гребаными стервятниками.

К примеру, мне вечно казалось, что за мной кто-то следит — я то и дело оглядывался по сторонам, подозревал каждого прохожего в каких-то темных замыслах; казалось, что вот-вот со мной произойдет что-то неожиданное, фатальное: насмерть собьет машина или что-то вроде.

Поэтому вскоре я начал жрать пилюли счастья горстями. Чтобы усмирить свои паранойи и депрессивные настроения.

Из-за колес я становился тормозным и расслабленным. С какой-то стороны мне это нравилось. Ровно до тех пор, пока моя система не начинала настойчиво требовать новую порцию мгновенного счастья.

Все эти наркотические богатства, естественно, не доставались мне задаром. Я покупал таблетки — и порой что-нибудь повеселее — у одного из старших ребят. Дейв Доусон — наполовину мексиканец, наполовину — американец, торговал всякими запретными вещами, и я был одним из главных его клиентов. Мы часто связывались с ним, чтобы закинуться чем-нибудь вместе. Веселый он был дилер: жрал, курил и нюхал собственный товар.

Если закрыть глаза на этот момент с острой зависимостью от колес, то в целом с появлением новых друзей моя жизнь стала немного проще. Я стал чувствовать себя более обособленным от семьи и всей привычной жизни, самостоятельным. Если я не хотел находиться дома — я сутками туда не являлся, и это было нормально. Родители были так заняты самими собой, что особо этого не замечали. Думали, наверное, что я зависаю у Томасов, и радовались, что не мозолю им глаза.

Однажды, правда, я явился домой ползком и уснул у ворот. Отец тогда затащил меня в дом, но, что странно, не избил до кровавых соплей и даже ничего не сказал».

— И что, ваши родители вообще никак не реагировали на то, что их сын принимает наркотики и напивается до ползучего состояния? — мои глаза самопроизвольно распахнулись шире: реальность, в которой вполне себе с виду приличные люди — не какие-нибудь алкоголики-фермеры, а представители высшего класса — настолько безразлично относятся к своим детям, мне не хотелось принимать.

— Ну, они сквозь пальцы на все это смотрели. Наверное, давно уже смирились с тем, что я потерян для общества, — Маркус безразлично пожал плечами, будто бы не являлось это ужасное попустительство чем-то из ряда вон выходящим. — Это уже потом, когда отец занял должность главы городского совета, он стал больше заботиться о своем имидже и пытаться меня выдрессировать. Но на тот момент я уже вообще не поддавался влиянию с его стороны.

— Глава городского совета? — переспросила я, выразительно выгнув брови.

— Мэр, если вам угодно. Думаете, вот так сразу с университетского выпускного его в Капитолий позвали?

— Нет, конечно — просто я как-то... об этом не думала.

— Старый хрен умел произвести нужное впечатление, — Марк качнул головой, опустив уголки рта, будто бы это качество в отце ему все-таки... не то чтобы нравилось, но уважалось им. — Демократ, почетный член партии, борец за равенство и справедливость... Впрочем, интернет вам поведает об этом больше, чем я.