Глава 22

Иллеана Эванс.

Сегодняшним утром я почувствовала себя совсем хорошо: во всем моем самочувствии не осталось и следа недавних страданий. Тихонько напевая «No light, no light»* себе под нос, я энергично вертелась среди кухонных тумбочек, собирая из всяческого содержимого холодильника и полочек сэндвич себе на завтрак; и даже Джеймс отметил мое хорошее настроение.

— Не похоже это на чехол, — с кривой усмешкой кивнул Иствуд на мою юбку, когда я проплыла мимо него, уже сидящего в ожидании нашего очередного сеанса психотерапии.

Мои губы лишь дрогнули в еле уловимой улыбке, и я беспечно опустилась на холодный стул.

— Как настроение сегодня? — растягивая свою неудержимую улыбку чуть шире, поинтересовалась я и раскрыла блокнот для заметок на новой чистой странице.

— Приподнятое, — сидящий через стол произнес это слово слишком низко, растягивая ударную гласную — спрятанному подтексту не удалось скрыться.

— Отлично, — опуская на стол ручку, я сделала вид, что никаких потаенных смыслов в его словах не заметила. — Готовы продолжить?

— Всегда готов, — на дне глаз молодого человека плескалась ирония, и тень умело сдерживаемой усмешки скользила по губам — хотя в остальном он выглядел крайне серьезным.

— Хорошо, — горячий язык пробежался по моей иссохшей губе, и я вытолкнула из глотки отчего-то застрявший в ней воздух. — В прошлый раз мы остановились на вас в пятилетнем возрасте, Мередит и... — я несколько замялась, опасаясь выплевывать в лоб Иствуду все те вопросы, что так неотвратимо возникли у меня касательно его прошлого рассказа. — Вы хотите что-то добавить ко всему сказанному?

— Думаю, будет удобнее, если вы сами будете задавать вопросы, — Маркус потер глаз, будто бы туда залетела соринка. — Иначе я могу долго нести бесполезный бред.

— Я так не думаю, — качнула я головой. — Помните, что я говорила вам на прошлой встрече? «Говорите все, что придет вам в голову». Любая информация, которую вы можете сказать, является для меня ценной. Однако... я действительно хотела бы попробовать поговорить в формате «вопрос-ответ», — я сложила ладони перед собой.

Марк дернул рукой в резком жесте «валяй».

— Прошлый наш с вами разговор вышел очень информативным для меня. Я, если признаться, не надеялась услышать от вас настолько... максимально объективный анализ субъективных детских переживаний, скажем так, — при своих высказываниях я активно жестикулировала кистями рук и зажатой в пальцах ручкой. — Да, я вижу в вас умение реалистично оценивать себя и собственное состояние; вы, как мне кажется, умеете смотреть на самого себя, отказываясь от приятных иллюзий. Однако настолько беспристрастный взгляд на раннее детство, понимание своих самых первых мотивов и эмоций... Как вам удалось сохранить все в памяти, чтобы позднее оценить с точки зрения взрослого человека?

— Вопрос принят, — бесцветным голосом оповестил Марк, выглядящий немного недовольным моей пламенной речью о его ценных умениях и качествах. — И у меня есть ответ. Но получите вы его позже — не будем нарушать хронологический порядок.

Мои брови удивленно выгнулись: кажется, вырисовывается увлекательный сюжетец, раз откуда-то всплыл «хронологический порядок».

— Хорошо... Тогда позвольте мне поинтересоваться вот каким аспектом. Мне интересно чуть подробнее увидеть вашими глазами вашу маму, — какое-то неприятное чувство дернуло напрягшуюся верхнюю губу Марка вверх, когда я озвучила последнее словосочетание. — Какая она была? Какой она вам казалась?

Ох, признаюсь в своей маленькой шалости: именно этот вопрос, отбрасывая более важные, я задала по причине своего личного любопытства.

Черт возьми, это же просто ужасно интересно — понять, что лежит в основе восприятия Марком женщин; какой была первая женщина в его жизни.

— Что-нибудь из Достоевского читали? — с каменным выражением лица поинтересовался Иствуд и после полученного от меня утвердительного кивка продолжил. — Вот ему бы она понравилась. На нее посмотришь — плакать хочется. Прямо квинтэссенция вселенского страдания и болезненной немощи, — выплюнул он с неприязнью — невеселая усмешка коснулась его лица.

— Такая она была на ваш нынешний взгляд, — позволила я себе замечание. — Не думаю, что именно таким образом, апеллируя к Достоевскому, вы охарактеризовали бы ее, когда вам было лет семь.

— Естественно, — нехотя согласился молодой человек, будто признаваясь в чем-то несколько постыдном. — Тогда я еще не понял, кого... что она собой представляет.

— Вот и давайте, — я совершила подбадривающий жест ладонью. — Какой она казалась вам именно тогда?

Маркус шумно втянул воздух через ноздри: так выглядит спортсмен, готовящийся к прыжку в воду с высокого трамплина.

— Красивой, — выдохнул он менее напряженно, чем я ожидала, увидев эту его надувшуюся воздухом грудь секунду назад.

«Прежде всего она казалась мне очень красивой. Несмотря на всю ее болезненность и прозрачную бледность. У нее был маленький рост, тонкие запястья и пальцы. Она постоянно мерзла, куталась в вязаные кофты и красила щеки розовым. Если она не пользовалась косметикой, то была похожей на мел.

Белые волосы, белая кожа, белые губы.

В этой ее вялости и хрупкости было что-то... очень красивое и женственное. Что-то такое, что напоминало мне обо всех этих постулатах типа «девочки слабые, их нужно защищать, нужно им помогать». И первое время мне реально хотелось делать что-то хорошее для моей матери. Я рвал для нее цветы, прятал будильник, чтобы он не мешал ей спать...

Едва ли она ценила мою заботу.

За испорченную клумбу меня шлепали по заднице, а к часам запретили приближаться.

«Это же Тиффани! Разобьешь!»

После того, как несколько моих благородных порывов обернулись для меня красным задом, в моей голове случилось замыкание. Я не понимал, как должен себя вести. Как мне заслужить одобрение моей матери и перестать ее расстраивать? Заслужить ее теплые руки и красивую улыбку?

Почему, в конце концов, мой отец заслуживает все это, а я нет?

Помнится, я уже говорил о том, что мать писала статейки для газет. Иногда — какие-то экспрессионистские рассказики, в которых все страдали и в конце бросались глубокомысленными фразами. В общем, в основном она торчала дома. Мы часто оставались с ней наедине.

Каждый такой день был похож на предыдущий. С утра пораньше она набирала бокал мартини и плюхалась за ноутбук. «Я не могу писать иначе, Эйдан!» — отвечала она отцу, когда он интересовался, обязательно ли нажираться в первую половину дня.

Такую я ее отчетливо помню. Сложившую бледные ноги на стол, лениво покачивающую бокал — я словно по башке треснутый следил за тем, как оливка вращается внутри мини-торнадо и блестит ножка бокала между ее пальцами. В такие моменты она как будто отрывалась от реальности: медитировала над очередной строчкой и что-то бубнила себе под нос.

А вообще она всегда была в гребаном трансе. Не в этой вселенной. Ее глаза часто были прикрыты, а движения заторможены.

Таблетки из оранжевых баночек, которые она горстями глотала, этой ее отрешенности от реальности только способствовали.

Когда отец уезжал на работу и мы оставались с ней вдвоем, я превращался в призрак. Весь дом превращался в гребаный призрак. Тяжелая тишина висела под потолками. Из-за вечно запахнутых штор (мать жаловалась, что свет мешает ей концентрироваться) все комнаты были угнетающе мрачными. Малейший звук отскакивал от стен, словно мяч, расслаивался на упругое эхо. Я боялся пошевелиться лишний раз. Чтобы не создавать раздражающих звуков и неудобств.

Ведь у-мамы-болит-голова, у-мамы-плохое-настроение, у-мамы-вдохновение-заткнись-Марк.

Иногда, когда в стакане заканчивался спирт, она проплывала мимо меня. Чаще всего — не замечая. Но иногда она смотрела на меня взглядом разряда «Срань господня, ты еще здесь? Какая досада...» Ее рот как-то неловко открывался, но она ничего не говорила. Только вздыхала и как-то потеряно мотала головой.

Я не понимал, почему она так смотрит на меня. Что на этот раз я сделал не так?

Ведь я ничего не делал.

Одно я точно знал: что-то не так со мной. Поэтому мама смотрит на меня этим своим мутным взглядом.

В моей тупой голове никак не укладывалось, что именно со мной не так. И что, черт возьми, так с моим гребаным отцом? Почему с ним она улыбается и выглядит счастливой?

Я завидовал ему. Завидовал, тихо ненавидел и, черт меня дери, боялся.

Я мечтал скорей вырасти, чтобы стать больше и сильнее, чем он. По моим подсчетам, пока я отрастил бы себе бицепс, он как раз стал бы старым и дряхлым. И тогда я бы отыгрался на нем. Забрал бы у него все, что он забирал у меня. Мою мать в том числе.

Странно это было. То, что будучи метр в длину, я уже строил планы кровавой расплаты над моим дражайшим родителем. Представлял, как заберу у него его крутую тачку и жену и выгоню его из дома на хрен...»

— Странно, что вы об этом помните. Ну а так... ничего странного, — вставила я свое замечание. — Вы слышали что-нибудь об Эдиповом комплексе?

— К сожалению, — отчего-то напряженно ответил молодой человек — будто бы предвещал, что за новым поворотом нашего разговора его ждет нечто неприятное. — Старик Фрейд был гребаным извращенцем, если хотите знать мое мнение.

— Отчасти я с вами согласна, — пожала я плечами. — Но что касается Эдипова комплекса, то это очень разумное объяснение детского мышления, на мой взгляд.

— Меня немного коробит, когда детям пытаются привязать сексуальные желания, — лицевые мускулы Иствуда чуть скривились — типичная реакция не-психолога на психоанализ Фрейда, что могу сказать. — Плюс ко всему, это гребаный инцест получается. Люди, конечно, животные, не поспоришь. Но желание отыметь собственную мать — это как-то совсем уж мерзко. Хотя... наши пещерные деды и бабки возразили бы, конечно, — он чуть повернул голову, чтобы размять шею — хруст верхних позвонков долетел до моих ушей.

— Вы немного поверхностно понимаете суть вопроса. Эдипов комплекс — более широкое понятие, не ограничивающееся одними только сексуальными инстинктами. От того, как успешно решится этот детский комплекс, зависят итоги первичной адаптации ребенка к социуму, его самоидентификация, — я задумчиво свела брови, утыкаясь туманным взглядом в девственно чистые странички своего блокнота. Почему-то забывала что-либо помечать во время разговора — хотя было, что помечать. — В идеале, чтобы комплекс этот решился без проблем, требуется большая чуткость со стороны родителей. В случае с мальчиком, отец должен быть открыт для контакта с ребенком, чтобы он смог преодолеть чувство враждебности и конкуренции. Ну, а мать, конечно же, не должна отдаляться от сына, чтобы не взращивать в нем лишние тревоги и страхи... В вашем же случае...

— В моем случае — гребаное комбо, знаю, — Иствуд, дернув бровями, прочистил горло. — Ладно, давайте... — спустя некоторую паузу, он чуть шевельнул кистью руки в резком, нервном движении. — Меня напрягает эта тема. Давайте перейдем к чему-нибудь, где не фигурируют мои предки.

— Хорошо, — я не видела причин не соглашаться — основная суть родителей Маркуса была ясна. — Раз уж мы затронули тему социума и все такое... Вам, насколько понимаю, на момент обозначенных событий было лет пять-шесть. Близость школы, общения со многими сверстниками... Как вы вообще относились к детям вашего возраста? Да и к окружающим людям вообще?

«Если вкратце, то незнакомцы казались мне опасными маньяками, с которыми лучше не контактировать лишний раз. Я думал, что все они только и мечтают откусить мне башку и продать мою селезенку на черном рынке. Мир четко делился на «своих» и «чужих». Первых было немного, но с большей долей вероятности я понимал, что они не причинят мне вреда. Чего ожидать от других, я не знал. Ожидал худшего — на всякий случай. Поэтому был каким-то нервным и дерганым, шарахался от резких движений и звуков.

Позже, когда я стал замечать, что крупнее многих детей моего возраста, то придумал гениальную тактику защиты. Не дожидаясь, пока кто-нибудь сделает мне больно, я нападал первым. Толкался, отбирал у других их вещи и все такое. Просто хотел, чтобы они держались от меня подальше. Чтобы они боялись меня, а не я их.

Когда я делал разные плохие штуки, мне становилось немного спокойнее. Я понимал, что могу хоть как-то защитить себя. Мне нравилось делать всякие жестокие вещи: бросаться камнями в белок, отрывать мухам крылья и тому подобное. Я практически не мог контролировать все эти порывы. Если мне хотелось кого-то ударить — я бил.

Естественно, что у меня возникали проблемы в школе. Учителя отчитывали меня, пока какой-нибудь обиженный размазывал сопли, и я понимал, что обвинения справедливы. Мне было стыдно, но я вытеснял эту вину.

Причинять кому-то боль было приятнее, чем чувствовать чистоту совести».

Мне стало немного не по себе. Еще со времен разговора с Блейк я стала предполагать подобный расклад, но слышать все эти подтверждения моим теориям в таких болезненных подробностях...

Черт возьми, просто плюс один к моим причинам нежелания заводить потомство. Слишком хрупка детская психика, слишком легко испортить жизнь человека еще на стадии ее зарождения.

— Вы вот говорите, у вас были «свои», — я наморщила лоб и, поерзавши на стуле, чуть подалась вперед. — Кто это был? Почему им вы могли доверять?

«Это, по-моему, очевидно.

На первых порах мне хотелось доверять матери. Мне в голову не приходила мысль, что отец просто не смог вытащить вовремя и сделал никому не нужного ребенка. Мама не могла меня не любить, думал я. Просто во мне какая-то проблема.

Против бабушки и Меган я тоже ничего не имел. Муж Мег, Дин, поначалу меня напрягал (жуткий такой тип, на мафиози похож: шрам на лице, картинки на теле). Но потом я понял, что, несмотря на этот гангстерский антураж, он нормальный парень. И только благодаря Дину до меня дошло, что не все взрослые мужики хотят свернуть мне шею. Он часто садил меня на плечи, подбрасывал в воздух и делал всякие такие забавные вещи. И он казался мне действительно крутым. Был для меня эталоном.

И сейчас, в принципе, остается. Знаете, такой человек «сказал — сделал». Хотя чаще всего он ничего не говорит — просто делает.

Мередит тоже относилась к «своим». Я не был на сто процентов уверен, что там творится в ее рыжей голове, но мне хотелось ей верить. Просто по инерции. Просто потому что она всегда была где-то рядом, и я привык к ней. И даже если она делала что-то не очень приятное, я не мог ее винить.

Опять же: потому что мне казалось, что проблема во мне.

Я просто слишком многого хочу. И я этого просто не достоин.

Иначе родители бы дали мне это, верно?

В школе, несмотря на мой дерьмовый характер, у меня появились друзья. Эштон Смит, не зная о моей репутации, подсел ко мне на каком-то уроке. Джейсон Миллер же присоединился ко мне, когда я швырял камни в окна спортзала.

Таким образом, в школе было вполне себе сносно. Мне нравилось там больше, чем дома. Среди детей такого же возраста я казался себе менее ущербным, чем в компании родителей. Плюс, своим поведением мне удалось вызвать в большинстве одноклассников что-то вроде почтенного трепета. Мне это нравилось. Нравилось унижать других, заставлять их делать то, что я хочу.

Это была просто небольшая... компенсация?

И это вовсе не значит, что я действительно ощущал свое превосходство. Хотя со стороны, конечно, это выглядело именно так. «Самовлюбленный павлин», «избалованный придурок» ... Ближе к концу школы за моей спиной набрался приличный багаж разномастных эпитетов и определений.

Подчеркну: за спиной. В лицо такое сказать мне могли только друзья. И то в шутку.

Тех, кто говорил мне в лицо то, что мне не нравится, я затыкал довольно быстро.

В отношении других я был... был жестоким засранцем, короче».

Ох, и отчего это корни моих волос начинают зудеть, а кожа лица гореть и плавиться?..

Затыкал довольно быстро, говорит...

«Как ты меня назвала? Повтори», — зашелестела в моих ушах знакомая вибрирующая хрипотца.

«Ублюдок...», — слабо ответил собственный внутренний голос.

Колючие мурашки вспучились на моей коже — призрачное напоминание о той жгучей боли, что последовала тогда за этим опрометчивым оскорблением.

Я еле заметно тряхнула головой и зажмурилась на миг, чтобы вытрясти из своих ушей лоскутки своих недавних бредовых галлюцинаций.

Черт возьми, неужели мой мозг вновь присосался какими-то космическими щупальцами к мозгу Иствуда? То, как он сейчас описывает самого себя, так похоже на злого и жестокого Марка, которого я-из-галлюцинаций боялась до дрожи в коленках...

— Марк, а что насчет вашей успеваемости в школе? — я поспешила перевести тему, пока моя голова не взорвалась к чертям собачьим от тех мыслей, что оглушающими петардами взрывались в ней. — Магистерская степень обычно с луны не сваливается — наверняка у вас уже с детства были хорошие задатки в плане учебы, я права? Если нет, то поправьте меня; если да — то что вас мотивировало? При прохладной атмосфере дома ребенок обычно редко достигает каких-либо выдающихся результатов в школе.

— Это просто, — молодой человек, разминая сцепленные в замок пальцы, прочистил горло. — Конкуренция. С другими и самим собой. Мне нравилось соревноваться, нравилось оставлять других в лузерах. Нравилось понимать, что я не настолько тупой и неполноценный, как до этого думал. А в детстве не так много сфер, где этого можно достичь.

— И вы прямо с первого класса почувствовали этот азарт? — я вопросительно развела ладонями. — Я просто к тому спрашиваю, что чаще всего дети, имеющие проблемы дома, относятся к учебе довольно пассивно: из-за низкой самооценки и постоянного ожидания неудачи — как в вашем случае — они чувствуют неуверенность в своих силах. Ожидание не успеха, а провала в такой новой для ребенка задаче как учеба приводят к тому, что он прилагает меньше усердия, чем мог бы.

— Видимо, родители старались недостаточно: какое-то чувство «не все для меня потеряно» во мне все-таки оставалось, — Марк пожал плечом. — Я был отстоем в отношениях с другими людьми, потому что не понимал, как там все устроено. В других областях мне было проще. Что касается учебы, мне сразу помогли встать на путь истинный.

— Что вы имеете в виду?

«Сначала мне действительно было глубоко плевать на оценки, учителей и все такое. Единственное, что мне нравилось в школе — большой двор со всякими штуками вроде баскетбольных колец и качелей и возможность не быть дома. Я игнорировал учителей и ничего не делал на уроках.

И вот однажды вместо ответов на какие-то там простейшие примеры я написал одно веселое слово, которое услышал от старших ребят. Тетя-учитель долго полоскала мне мозг пророчествами о моей судьбе вора и бомжа и в итоге позвонила моей матери. Попросила приехать — поговорить.

Но она не приехала. У нее то ли болела голова, то ли гороскоп запретил ей выходить из дома. В общем, в тот день в школе оказалась Меган.

Я целую вечность торчал у двери кабинета, пытаясь подслушать, о чем учительница говорит Мег. Я боялся, что тетя, добрая ко мне обычно, теперь тоже разочаруется и отвесит мне звонкий подзатыльник, когда выйдет из кабинета.

Но выслушав всю эту богатую эпитетами типа «безответственный», «безнадежный» и «неконтролируемый» речь, Мег не превратилась в огнедышащего дракона и не выбила мне последние молочные зубы. Вместо этого мы присели в тихом углу школьного коридора, и она достала из сумки шоколадный батончик.

Я сразу забыл про все неприятности и разве что слюной не захлебнулся. Дома мне запрещали есть сладкое, и у меня крышу сносило, когда я все-таки добирался до сахара.

И вот пока я жевал конфету и чавкал, как свинья, Мег задумчиво рассматривала противоположную стену.

Там висело что-то вроде общей фотки класса: каждая рожа отдельно, с подписанным именем внизу.

— И кто из них написал тест лучше всех? — поинтересовалась Меган, когда я уже облизывал свои сладкие пальцы.

До меня не сразу дошла суть вопроса: про тест я уже успел забыть.

— Адам Фихман, — проглатывая шоколадные слюни, сипло ответил я и кивнул на фотографию очкастого пацана с черными кудряшками на огромной голове.

Меня, помню, раздражал этот тип. Он говорил гнусавым стариканским голосом, прищурено смотрел на всех сквозь толстые линзы и везде таскался с ингалятором. С его легкими были проблемы, поэтому он тяжело и странно дышал. Он вообще не казался мне похожим на человека: когда он начинал страшно хрипеть своим астматическим горлом, мне казалось, что из этого сказочного уродца вот-вот вылезет какой-то инопланетянин и сожрет всех к чертовой бабушке.

— И это он-то? — Меган улыбнулась, взглянув на фото. — И ты позволил этому очкарику написать тест лучше тебя? — она легонько пихнула меня в бок и наиграно удивилась.

И вот на этом моменте я завис. То, что вылетело из вечно красных губ Мег, меня озадачило. Черт возьми, подумал я, и правда! С какой это стати какой-то еврейский мальчик пишет тест лучше меня?

Это я что, тупой по сравнению с ним, выходит?

— Я не знаю, — ответил я, смотря в глаза тети. — Я не... я не тупой, — попытался я оправдаться перед ней и самим собой.

— В том-то и дело, — она дернула бровями. — Ты умнее, чем этот Адам Фихман, Марк. И я это вижу. Пусть миссис Рут тоже это увидит — и поймет, кто здесь по-настоящему умный, — она потрепала меня по макушке.

Это был мощный сдвиг парадигмы, хочу сказать. Теперь я понимаю, что это был просто ловкий трюк. Но тогда он здорово помог мне изменить взгляд на учебу.

— И кстати... — добавила Мег, уже поднимаясь со скамьи. — Все свои богатые познания все-таки лучше не демонстрировать. Это я про слова на букву «f», — она коснулась моей спины, чтобы направить к выходу из школы».

— Хорошо, что рядом с вами все-таки был компетентный взрослый человек, — качнула я головой с легкой улыбкой. — Мне нравятся методы Меган.

— Мне тоже нравились. И вообще она сама нравилась. Я бы жил в ее с Дином доме, будь у меня такая возможность. После школы часто садился на велик и ехал к Томасам, — взгляд Марка был расфокусирован, задумчив — будто бы он вновь ярко вспоминал картинки далеко детства. — За пределами моего дома дышать было легче.

— Позвольте догадку, — дернула я ручкой по направлению к Иствуду. — Уже с малого возраста вы любили бродить везде, где угодно, лишь бы это не был ваш дом. Плохие компании и мелкие хулиганства также вероятны. Сигареты, выпивка, раннее просвещение в делах... межполовых отношений. Верно?

— Эй, не форсируйте события, — усмехнулся Марк. — Я там пока что на велике к Томасам еду.

— Хорошо, — по реакции молодого человека я, в принципе, увидела, что в своих предположениях очень близка к истине. — И что там у Томасов? И как, кстати, Мередит поживает?

— Знал, что вы спросите, — сидящий напротив потер висок. — Да нормально поживает. Куколки, бантики, конфетки...

«Мне нравилось быть рядом с ней, потому что ее тихий голос, мягкая кожа и вкусно пахнущие волосы... Все это навевало на меня чувство комфорта и спокойствия. Я знал, что она, флегматичная и неторопливая, не будет делать неожиданных движений или звуков. Поэтому рядом с ней мог расслабиться.

Это не значит, что, будучи вдвоем, мы поили плюшевых единорогов воображаемым чаем и играли в балерин. Мне нравилось уламывать Мер на какие-нибудь классные штуки вроде лазания по деревьям или выжигания жуков с помощью солнца и лупы. Она то бледнела, то краснела, когда я тащил ее в «опасные» места двора. Но это и было круто: видеть, как постепенно она тоже втягивается в игру, начинает улыбаться. Сначала осторожно, чтобы не показать своей увлеченности, потом уже во весь рот.

Однажды я так уломал ее поиграть с фрисби в доме. На улице тогда была плохая погода, но мне почему-то очень хотелось поиграть с фрисби...

Дом Томасов был похож на наш — такой же гребаный музей. Всякие вазы, сервизы и прочая дорогая ерунда, за которую нормальный человек не стал бы платить таких денег, сколько за нее просили. И была у них одна напольная ваза... Здоровая такая ваза: я бы туда спокойно поместился. Не в нынешнем, конечно, весе, я имею в виду.

Так вот — Мередит зарядила диском прямо в эту вазу.

Это вышло как-то слишком уж резко: только что стояла огромная хреновина с меня величиной, а теперь — лишь неприглядная кучка осколков на полу.

Убедившись, что взрыв вазы мне не померещился, я обернулся к Мередит. Ее лицо уже успело покраснеть, а губы задрожать.

— Она... она китайская и... очень старая, — нервно дергая пальцы, залепетала она, и даже ноги у нее затряслись. — Она стоит кучу долларов...

Я вновь перевел взгляд на осколки, и тут же в моей голове родился гениальный план.

— Веник неси, — отдал распоряжение я.

— Ч-что? — распахнула Мер свои влажные уже глаза шире. — Я не знаю, где Мария держит веники... А она уже поехала домой. У нее ведь трое детей и муж-заправщик: всех нужно кормить и купать...

Но я уже не слушал подробности драматичной жизни мексиканской домработницы, а собирал самые крупные осколки. Мередит еще немного неловко покачалась на месте и тоже присоединилась к операции по спасению наших задниц от ремня.

Меня бы за такое точно отодрали до звездочек в глазах. Кто же знал, что Дин и Меган не практикуют домашнее насилие?

Я не знал, что шлепки, толчки и оскорбления — это не норма.

Поэтому меня начало трясти, когда я услышал чьи-то шаги на лестнице. Ускорив темп собирания осколков и бросания их под соседний шкаф, из-за собственной неаккуратности я вспорол себе ладонь: фарфор был очень острым.

Шаги тем временем были все ближе, и паника уже стучала в моих висках. Внутренние часы подсказывали, что с минуты на минуту за мной должен заехать отец — и это было чертовски страшно.

Так и случилось: щелкнула задвижка входной двери и его бесцветный голос раздался где-то в холле.

Когда отец и Меган оказались на месте преступления, случилась продолжительная немая сцена. Только судорожные вздохи Мередит нарушали тишину. Она, казалось, готова была разреветься.

И чтобы хоть как-то сгладить эту ситуацию для нее, я буркнул:

— Это я разбил.

О, и по этому остекленевшему отцовскому взгляду и по тому, как заиграли его желваки, я понял, что он уже почти готов меня придушить.

— Сколько? — он наконец включился и потянулся за бумажником во внутренний карман пиджака.

Меган, ничего не говоря, мягко оттолкнула его руку с зажатым в ней портмоне.

— Все в порядке, Эйдан. Я давно хотела ее продать. Но этот путь избавления от нее даже проще, — легко улыбнулась она, а ее ладонь скользнула по плечу моего родителя.

Он же прочистил горло — резко, шумно — и кивнул на выход.

— Пошли, — бросил он мне, не забыв приправить сказанное жестом, которым обычно подзывают собак.

Я не хотел идти с ним, но деваться было некуда. Поэтому, зажав в кулак порезанную руку и воткнувшись взглядом в пол, засеменил к выходу.

Когда мы оказались на крыльце, отец как-то раздраженно выдохнул и нервным жестом поправил свою голливудскую прическу. Я шел впереди, но старался держать его в поле зрения, чтобы быстрее среагировать в случае чего.

В общем-то, мои меры предосторожности оказались напрасными.

Уже на последней ступени тяжелая ладонь влетела в мой затылок, и мои коленки близко познакомились с садовой дорожкой.

— Из своей комнаты сегодня не выходишь, — услышал я над собой. — И никаких прогулок неделю».

— Вы не думайте, что я это все ради жалости или чего-то вроде рассказываю, — Марк потер шею сзади, разминая напрягшиеся мышцы. — Просто мне самому иногда приятно напоминать себе, за что я ненавидел своего предка. Вроде как... оправдать свои некрасивые эмоции. Потому что потом все-таки наступил прекрасный момент, когда мне стало стыдно за мою ненависть.

Я лишь шумно выдохнула через нос, понимая, что мое хорошее настроение несколько подгажено мрачным рассказом Маркуса.

Черт возьми, как же больно осознавать, что такие вот «Эйданы» существуют сплошь и рядом!.. Сплошь и рядом наносится физический и моральный вред детям, и никоим образом не исправить это жестокое положение вещей...

— Что за «прекрасный момент»? — постаралась я включить свою беспристрастность.

— Потом расскажу. До этого еще далеко. Я ведь говорил,что эта волынка долго будет тянуться? — брови Марка сложились умилительнымдомиком — будто бы он извинялся за что-то. — Мои слова еще в силе.

Иллеана пела песню Florence and The Machine – No light, no light (in your bright blue eyes).