Глава 20

Иллеана Эванс.

— Это вообще не смешно! — развернувшись, я не удержалась от желания двинуть ладонью в плечо того, кто посмел горячо выдохнуть в мое ухо жуткое «привет» секундой ранее — когда я была более чем уверена, что за моей спиной притаился больной маньяк.

— Не смог удержаться, — весело дернув бровями, буркнул Иствуд сквозь стиснутые зубы — чтобы не вывалилась зажатая в них незажженная сигарета.

И только на этом моменте мой удивленный взгляд прокатился по всей длине его тела. Чтобы убедиться, что наличие мужчины в полуметре от меня — не очередная галлюцинация моего умирающего мозга.

Сомневаться в честной работе глаз у меня были причины: во-первых, заключенные не могут находиться в подобных так и располагающих к безрассудствам местах (почему бы и не спрыгнуть с третьего этажа?); во-вторых, Иствуд выглядел совершенно непривычным образом. И нет, я сейчас не про то, как прекрасен он в приглушенном свете звезд и загадочен в вечерней синей дымке — я говорю про его одежду.

Вместо уже наверняка приросшего к его коже форменного светло-голубого одеяния на нем была черная кожаная куртка, классические темно-синие джинсы и грубые ботинки на шнуровке. Не эти мягкие кроссовки, при данной погоде пригодные только для нахождения в них в помещении, а вполне себе годящаяся для уличных прогулок обувь.

— Как это вы...? — играя всеми мускулами лица, я наблюдала за тем, как Иствуд передразнивает мое удивление — с наигранным чувством качает головой и хмурится.

— Нашел общий язык с вашим главным, — пояснил он — сигарета чуть подрагивала в его губах с каждым слогом.

— И, значит, вы вообще... уходите? — понимание ситуации даже и не думало стучаться в мою черепную коробку.

— Нет. К утру вернусь, — уголок рта молодого человека дернулся в улыбке, не выражающей никаких эмоций. И он наконец поднес к свисающей из его рта белой палочке огонек зажигалки.

(О, кажется, кое-кто все же раскрыл свой бумажник.)

Я неловко качнула головой, мол, «ясно» и вновь развернулась к железному, покрытому тонким слоем белой изморози парапету; оставляя молодого человека за своей спиной. Почему-то в голове не вспыхнули должные вспыхнуть там вопросы разряда «а что ты тут тогда делаешь?» и «ты следил за мной, что ли?»

Горький дым отравил кислород, вплетаясь в потоки морозного воздуха причудливыми лентами. Марк, тоже бесшумно подошедший к проржавевшей преграде между третьим этажом и свободным полетом, возник на периферии моего зрения. Мой взгляд и не дрогнул, по-прежнему оставаясь в плотной глубине звездного неба.

Минуты три мы так и стояли, молча глядя в небо и прощупывая границы тишины — границы, за которыми из естественной и чистой она становится угнетающей и наэлектризованной. И границ этих не было. Тишина была безгранична и глубока настолько, что я погрузилась в странную полудрему — хотя еще пять минут назад находилась в довольно бодром состоянии, и внимание мое было сфокусировано на восприятии внешнего. Сейчас же фокус сместился: внутренний голос стал громче, а картинки воображения ярче, чем реальный мир.

И только лишь тлеющий оранжевый огонек пущенной Марком в недолгий полет сигареты смог развеять эту туманную пелену транса.

Я неспешно, осторожно подняла глаза на молодого человека и скользнула взглядом по его лицу. Оно, благодаря мягкому освещению дальнего фонаря, сглаживающего и выравнивающего все рефлексы, выглядело словно бы моложе, не столь резкими были его черты. Хотя это и не удивительно: чаще всего я вижу Иствуда при жестком свете флуоресцентных ламп, что имеет свойство подчеркивать самую грубую суть освещаемого предмета и стирать напрочь всю тонкую эстетику.

(Господи, как же ужасно, должно быть, выгляжу я в его глазах!)

— А вы не похожи на физика, — позволила я себе негромкое замечание, и Иствуд перевел медленный и такой же мягкий, как и его лицо сейчас, взгляд на меня. — Настоящий поэт, — подбородком я слегка кивнула на небо, намекая на те задумчивость и спокойствие, с которыми молодой человек на это небо смотрит.

Взгляд Марка, следуя направлению моего кивка, вновь вонзился в глубокую синь.

— Я был больше похож на «физика» лет в семнадцать, чем сейчас, — негромко произнес он низким, чуть вибрирующим голосом. — Хотел даже посвятить себя науке, знаете. Великие открытия, нобелевские премии, все дела. Серьезный парень был, — опустив уголки губ, Иствуд с гипертрофировано-насмешливой горделивостью кратко кивнул.

— И что изменилось? — касаясь пальцами холодного до колющего ощущения на коже парапета, поинтересовалась я. — Наука спонсируется не так хорошо, как нефтяная промышленность?

— Наука сама по себе оказалась не так крута, как я думал, — размыто пояснил Иствуд, и мой вопросительный взгляд тут же попросил его о более подробном разъяснении своих слов. — Мне казалось, что она объективна и вообще представляет собой единственный адекватный способ познания реальности. Оказалось, это не совсем так, — упираясь напряженными, с натянутыми венами ладонями в парапет, хмуро бросил молодой человек.

— А что на самом деле? — мои брови чуть дернулись вверх — очень уж внезапной и интересной оказалась затронутая тема, да и с Марком-магистром-естественных-наук мне давно хотелось пообщаться.

— На самом деле, наука — это не непрерывное движение вперед, как может показаться. Это скорее периодически случающиеся сдвиги парадигм, — Марк зажал в зубах нижнюю губу, покусывая ее сухую кожу. — С нашей точки зрения между теорией Фалеса о том, что весь мир состоит из воды, и теорией Максвелла, что — из эфира, нет особого различия. А ведь последний наверняка думал, что он чертовски крут и прав, раз живет в девятнадцатом веке, а не в шестом до нашей эры. Так что и мы не можем быть уверены, что какие-нибудь чуваки из тридцатого века не будут считать наши теории относительности и квантовые механики больным бредом.

— Подождите, — я помотала головой. — Не думайте, что я строю из себя специалиста в совершенно чуждой мне области, но... А эксперименты? Математические расчеты? Разве на данном этапе мы не настолько близки к познанию истины, насколько еще ни одно поколение до нас не находилось?

— Я вас умоляю, — пальцы Марка чуть шевельнулись и побарабанили по ржавому железу. — Математика — искусственно созданный язык для строгого описания объектов и явлений. Поэтому... — молодой человек осекся и бросил в мою сторону прощупывающий, настороженный взгляд. — Черт, вам серьезно интересны эти вещи или это... какой-то психологический приемчик?

— Что? — тихо выдохнула я, обескураженная и оскорбленная таким недоверием и подозрительностью. — Почему вы не верите, что мне может просто... нравиться с вами общаться? У вас большой... кругозор. Не нужно искать какого-то подвоха в моем интересе. Разговаривать — нормально, — я качнула головой, бегая рассеянным взглядом по тонкому налету инея на сером полу, по прутьям парапета, по собственным отпечаткам пальцев — теплым темным кружкам на покрытой белым перекладине ограждения. — Я более чем уверена, что здесь не с кем поговорить о вещах сложнее сисек и марок автомобилей. Но ведь этими примитивными вещами не исчерпывается сфера ваших интересов. Зачем этот образ поверхностного человека, Марк? — живо метнула я взгляд к слегка потерянным, чуть грустным и в то же время напряженным глазам стоящего рядом.

И заставила себя замолчать — пока из моего рта не вывалилась опасная теория про боязнь моего собеседника «раскрыть душу» — как бы банально и пафосно это ни звучало — , потому что ранее в его раскрытую душу уже не раз плевали.

— Как это вы ловко с разговора про математику перескочили на психотерапию, — тяжело сглотнув и сдавленно втянув воздух, выдавил из себя молодой человек.

— Можем перескочить обратно, если вам это не нравится, — я слегка пожала плечом. — Мне правда интересно, почему доказательства всемогущей математики не являются для вас весомым аргументом. Объясните гуманитарию, — улыбнулась я, и не смогла не отметить, что и в лице Марка что-то прояснилось — пусть он и попытался выдержать каменное выражение.

— Ладно, — ладони его сомкнулись на парапете, и он перенес на них часть собственного веса, словно бы желая размять руки. — Вам, возможно, представляется, что математические формулы сами по себе существуют где-то и ждут, пока их кто-нибудь откроет. Это не совсем так. Математику придумали, чтобы просто записывать свойства наблюдаемых объектов в формальном виде. Ребята вроде Галилея и Ньютона, например, описывали таким образом поведение всяких штук, которые они то с башен кидали, то по наклоненным доскам катали, — взгляд Марка затуманился, потерял фокус, однако в целом он выглядел настолько «в своей области», что я невольно залюбовалось глубоким выражением его лица.

— И это круто работало, пока физикам не захотелось исследовать объекты, которые в руках не подержишь. Они либо слишком малы, либо слишком велики, либо слишком быстры... Как можно описать то, чего ты в руках не держал и вообще не видел? Поэтому вместо того, чтобы описывать наблюдаемые свойства, мы строим гипотезы и пытаемся обосновать их при помощи вычислений. Нас не волнует, что до сих пор ни одной фотки атома не было сделано; что уж говорить про электроны, кварки и прочие бозоны. Но мы можем обосновать это математически и уверовать, например, в атом, как в гребаного Иисуса. Короче, нынешняя физика мало отличается от своеобразной религии — мы просто принимаем на веру многие вещи.

— Но вы же сами говорите «обосновать математически», — я нахмурилась, силясь разложить по полочкам все услышанное. — Разве то, что все цифры сложились и дали определенный результат, не говорит о том, что... формула, уравнение или что там у вас действительно отражает действительность?

Вместо ответа Иствуд вновь подмял свою многострадальную искусанную и опухшую губу под зубы и мрачно уставился в небо.

— Знаете, был такой тип Птолемей? — вновь живо метнул он взгляд на меня, и я даже встрепенулась: миг назад мне казалось, что собеседник мой решил вновь уйти в себя и не осчастливить меня ответом.

— А-астроном? — неуверенно спросила я, совершенно не думая, что могу быть права.

— Верно, — неожиданно кивнул Марк. — Так вот он построил модель Вселенной, которая могла предсказывать положение любого небесного тела в любой период времени. Проблема заключалась в том, что его модель была геоцентрической. То есть, утверждала, что центр вселенной — это Земля. А все остальное уже вокруг нее пляшет. Причем, круто так пляшет: не только по круговой орбите, но еще и с эпициклами. Петли нарезает, то есть. Вы, надеюсь, в курсе, что там на самом деле вокруг чего крутится? — полусерьезно спросил молодой человек, а я же энергично закивала головой — не настолько я еще гуманитарий.

— Прекрасно. И вот несмотря на то, что модель Птолемея была бредом, она отлично работала. И что сказали Джордано Бруно, когда он предположил, что существует множество таких вот «солнц», как у нас, и которые только кажутся нам маленькими, потому что находятся далеко? Что Земля, следовательно, не центр Вселенной? «Ты чего несешь, мужик? Звезды — это дырки в небесном куполе, сквозь которые просвечивает свет небес! В библии так написано!» Как он кончил, вы, вероятно, знаете. Копернику тоже не поверили, а ему и доказать-то нечем было. Его гелиоцентрическая система не работала: орбиты у него идеально круглые были, а не эллипсоидные. Поэтому и не сходились прогнозы.

— Стойте, — я помотала в воздухе чуть покрасневшей от холода рукой. — Вы же сами говорили, что наука — это просто смена парадигм, что мы не можем быть ни в чем уверены. И почему нам тогда стоит верить в модель солнечной системы, а не в черепах и китов?

— Потому что ребята в космос летали и никаких черепах не видели, — просто ответил Иствуд. — В этом случае истину можно проверить. Наглядно увидеть, как это все работает. И в этом, по-моему, и есть истинная наука. В наглядности. Я хочу понять, как работает то, что я вижу, а не то, что зафиксировано в образе математической формулы и больше никак. О чем мне скажет голая формула? Я не вижу гребаных струн и никогда не увижу. Зачем заниматься изучением того, что я не могу ощутить?

— «Струн»? — переспросила я. — Это вы про те, что из этой новомодной теории, про которую так любят рассказывать умные дядечки по телевизору?

— Если под словом «новомодная» можно понимать то, что берет начало из шестидесятых, — Маркус неопределенно пожал плечом.

— Так и что эти струны? — не отставала я от молодого человека. — Почему так много внимания какой-то фантастической теории?

— Потому что физика в полной жопе сейчас, — с коротким смешком Маркус качнул головой. — На данный момент в ход идут две теории: теория относительности для макромира, и квантовая механика — для микро. Но между собой они никак не ладят. А теория струн обещает стать этакой «теорией всего». Объяснить буквально все мироздание.

— Но вы как-то скептично настроены по отношению к ней, верно? Почему?

— Потому что сторонники ее каким-то бредом порой занимаются. И даже существующего математического аппарата им не хватает для этого бреда. Они изобретают новые математические уловки, чтобы как-то оформить свою теорию. Понимаете? Тупо создают ее из ничего. Тупо фиксируют в символах. Математически можно обосновать любую хрень — я вот это все к чему.

— М-да, — подвела я краткий итог всего вышесказанного. — Честное слово, я думала, что это психология ерундой занимается... Почему-то всегда казалось, что естественные науки — это что-то очень точное и незыблемое. Не ожидала от естественника подобных размышлений, — кончиками пальцев я вновь прикоснулась к морозным прутьям, ощущая, что конечности мои немеют и каменеют от холода. — Но вы же хоть в какие-то теории верите? Свои взгляды у вас есть?

Марк вновь выдержал небольшую паузу, бесшумно постукивая пальцами по заборчику и морща лоб, словно бы в раздумьях.

— Кстати, раз уж мы о психологии вспомнили. Не знаю, чему вас там в университетах учат, но... Вы в курсе, как человеческое зрение работает? — спросил он совершенно внезапно и непонятно, к чему.

— Ну... Если в общих чертах... В наших глазах существуют палочки и колбочки, которые чувствительны к попадающему на сетчатку свету, верно? — решилась я уточнить: почему-то перед Марком я вообще не была ни в чем уверена, хотя биология — вполне по моей части. Собеседник мой едва заметно кивнул в ответ на мой вопросительный взгляд, и я продолжила. — От этих палочек и колбочек уже идет импульс к мозгу, который преобразует получаемое изображение в нечто, приемлемое для нашего восприятия... А к чему этот вопрос вообще?

— «Чувствительны к свету», говорите... Окей, а что такое свет? — обратился собеседник вновь ко мне, а я лишь дернула в его направлении рукой в сдающемся жесте: «лучше ты сам скажи, а то ляпну еще чего». — Когда мы говорим о зрении — электромагнитная волна. В зависимости от длины этой волны, мы ощущаем какой-либо цвет. Длинная волна — видим красный, короткая — синий... Но ведь сама волна цвета не имеет. Цвет — это наше субъективное восприятие длины этой волны, продукт нашей психики, по сути. Нет гарантий, что цвет существует где-то за пределами нашей головы, понимаете? — брови Иствуда дрогнули по направлению друг к другу, и меж ними пролегла маленькая вертикальная полосочка. — Животные, например, видят мир в других цветах, потому что глаза и мозг у них по-другому работают. Так какой этой мир на самом деле, если все наши ощущения относительно него — сугубо субъективные? Лишь искаженный образ действительности? Как вообще можно построить адекватную картину мира, не имея способности видеть его объективно?

И вот на этом моменте все внутри меня провалилось, исчезло в вакууме. И это не потому, что Марк каким-то образом перевернул мое мировоззрение последним параграфом своих размышлений, а потому что...

Знакомо ли вам чувство, когда вы встречаете в книге нечто такое, что когда-то крутилось у вас в голове в виде невнятного, размытого образа, а вот теперь... Теперь вы видите, как кто-то смог выразить это в словесной форме? Выразить ваши мысли своими словами?

Вот нечто подобное я и испытала, слыша все эти рассуждения о непреодолимой, совершенно, абсолютно пугающей невозможности осознания этой вселенной человеком.

— Значит, вы агностик? — мой вопрос прозвучал более похожим на утверждение.

— Значит, агностик, — кратко согласился молодой человек и вновь потянулся во внутренний карман куртки за новой порцией никотина.

Я же, шмыгнув затвердевшим носом, вновь скользнула настороженным взглядом по его высоким скулам и красивой линии подбородка — голубоватый блик мелко дрожал на них, и контраст освещенного участка лица с участками, лежащими в тени, становился тем ярче. Однако эта хитрая игра света и тени не помогла легкому румянцу на щеках Иствуда и красноте замершего его носа укрыться от моих глаз.

И только на этом моменте я в полной мере осознала, что мне, вообще-то, адски холодно. Пальцы ног кусал жгучий холод, кисти рук немели, а в носу начинало булькать. В горле словно бы ворочался недовольный морской еж — и я с ужасом подумала о том, что могу заболеть.

Однако почему-то жутко не хотелось покидать это место; да и вообще: весело сообщать о своем потенциальном обморожении и стремительно сваливать казалось мне нелепым окончанием такого интересного разговора.

Иствуд же тем временем опять изображал паровоз и повышал вероятность возникновения у себя рака легких. На каком-то моменте он, словно бы на автопилоте, словно бы глубоко задумавшись, начал выдыхать не простые струйки сизого дыма, а забавные колечки.

— Как вы это делаете? — весело поинтересовалась я. — У меня никогда не получалось.

Марк словно бы не услышала меня сразу — его удивленный взгляд я ощутила на себе лишь спустя пару секунд.

— Это просто, — заверил он меня. — Просто рот буквой «о» откройте, напрягите губы и резко выдохните, — новое колечко вылетело из его рта после этого краткого инструктажа.

Я попыталась сложить из своего рта конструкцию, похожую на то, что демонстрировал Марк. Однако специалист в пускании дымных колец лишь улыбнулся в ответ на мои старания.

— Да нет, язык не надо так, — его улыбка, чуть кривоватая и, благодаря ямочкам на щеках, еще и довольная милая в своих открытости и простоте, растянулась шире. — А вообще, лучше на практике, — он протянул мне зажатую в пальцах полуистлевшую сигарету так, что мне оставалось только чуть подать вперед голову, чтобы зажать ее в губах.

Набрав в рот побольше дыма, я постаралась вспомнить недавний мастер-класс и сделать все точно по инструкции. Однако ничего интересного на выдохе из меня не вылетело, и весело усмехающийся тьютор позволил себе замечание:

— Не выпячивайте губы. Вы не на порно-кастинге, — палец его почти невесомо коснулся моего подбородка, а сам он растянул свою улыбку с коротким смешком.

— Эй! — за дерзкое сравнение я удостоила плечо Марка звонким шлепком, а сама выдохнула бесшумный смех и широко улыбнулась — остатки дыма вылетели веселыми струйками из моих ноздрей.

Пару секунд мы с Иствудом молча пялились в глаза друг друга. А затем словно бы случился какой-то невероятный взрыв, будто бы что-то очень натянутое и напряженное лопнуло с оглушительным звуком...

Мы засмеялись, как (?) два абсолютнейших психа.

Наши сиплые, немелодичные и неэстетичные голоса переплетались в жуткий диссонанс страшных звуков, похожих на звуки энергично трясущейся коробки с дюжиной полых звенящих шариков внутри. И вся эта мелодия мыслей шизофреника летела над лечебницей, отскакивала от ее толстых, мрачных стен, превращала саму суть этого места в абсурд, в гремучее сочетание взаимоисключающих параграфов... Смех и отчаяние. Отчаяние и смех.

Смех сотрясал все мое тело, всю мою душу; я хваталась за живот, чуть ли не сгибаясь пополам, выкашливая сжавшиеся легкие. Я смеялась, и понимала, что выступившие на глазах слезы — и не слезы радости вовсе.

Этот истерический смех готов был перетечь в банальную истерику; я выжимала из себя все несказанное, все невыраженное, всю свою боль.

Я пустела. Я легчала.

Я умирала.