Глава 23. В забвении

2034 год

Деревня Лукино выглядела ухоженней всех. Каким бы это странным ни казалось, здесь было достаточно чисто. Минимум разваленных зданий, следов мертвецов, насильников, бандитов. Следов войны.

Сделав привал, мы в молчании расположились и перекусили. Оттого молчали, что силы наши уже кончались. Настроение от усталости падало. Ноги гудели, а нам хотелось подольше посидеть. При всем этом устала и моя голова, которую каждую свободную минуту терроризировали едкие мысли о прошедших днях и событиях. Это не давало мне никакого покоя. Поэтому я решил их изложить на бумаге, которую нашел в доме, где мы теперь и находимся.

На бумагу вылилось самое ядовитое событие, которое каждую ночь и день, каждый час и минуту меня отравляло и сорило в душе беспокойством и виной. Потеря Алины. Не знаю как, специально или спонтанно, но все мысли излагались в стихе. Мне это весьма пришлось по духу, потому что Алина любила стихи. Она от них зажигалась, сгорала, тухла и вновь зажигалась новым пламенем с новой силой. Вспоминая ту ночь возле костра, когда мы читали с ней Есенина, трепещет все нутро, обливаясь сладким сиропом ностальгии от теплых воспоминаний.

Посвящаю этот стих тебе, Алина. Прости меня...

— Сколько нам осталось?

— Да совсем ерунда.

Мы двигались по Лукино.

— Мы совсем близко. Час пути максимум. Дальше нам остается пересечь Колычево, а потом и наша деревенька. Семивраги, — дал развернутый ответ Леша.

— Уф, — взволнованно сказал я. — Это хорошо.

— Как-то ты трудно вздохнул. Волнуешься?

— Да что-то да. Аж ладошки вспотели.

— А чего переживать-то?

— А как не переживать-то, Леша. А если ее там нет? А если я ей не нужен? А если обижена?

— Все, все, все, — протараторил Леша. — Спокойно. Я понял тебя. Все будет хорошо, дружище!

— Надеюсь, Леш. Надеюсь.

Мы прошли деревню Лукино и двигались по дороге между двух полей. Солнце улыбалось из-за облаков и сильно припекало. Стало жарко. Стало быть, кукурузным полям несдобровать, или наоборот, может быть, для них это хорошо? Даже не знаю. Но один плюс точно есть, на солнце эти просторы выглядят куда краше и впечатляюще.

— Слышь, Макс, — он запнулся и прокашлялся. — Мы когда кушали, ты что-то записывал, да?

— Было дело.

— А что писал, если не секрет?

— Про Алину писал. Мысли совсем покоя не давали. Вот и решил высвободить их на бумагу.

— И как, помогло?

— Да, стало заметно легче. Если б не этот стих, я даже не знаю...

— Стих? — удивленно протянул Леша.

— Да, у меня получился стих.

— О как, прочтешь?

Я задумался, глядя себе под ноги.

— Да ладно, Макс! Прочитай. Чего ты. Интересно же.

— Ладно-ладно, раз ты так просишь.

Мы все так же шли между двух полей по измученной пыльной дороге. Мы шли, вытирая пот со лба, и посматривали на свои тени, идущие впереди нас.

Я достал листок и начал читать:

Ее изгиб, манящий стан,

Как манят горы на подходе,

Я не по праву был ей дан,

Сгубил ее я на свободе.

Она хотела мне помочь,

Она бросалась в путь за мной,

Теперь седеющая ночь

Качает черной головой.

И вновь, и снова, и снова вновь

Меня она ругает стыло,

Я, засыпая, вижу кровь

И вспоминаю все, что было.

Прости меня! Прости, Алина!

Я не хотел тебя сгубить!

Я буду так же, как и было,

Тебя лелеять и любить.

И пусть седеющая ночь

Качает черной головой

И продолжает напевать,

Что ты мертва, а я живой.

Повисла оглушающая тишина. Птицы взмыли в небо. Мурашки потекли и обдали прохладной волной с ног до головы.

— Крепко тебя она задела, — будто завороженный сказал Леша.

— Да уж, — согласился я и спрятал листок в карман.

Я почувствовал, как Лешу тронуло стихотворение. Я почувствовал, что и меня оно словно молотом по голове ударило. Это было первое прочтение вслух. Когда его писал, я даже не перечитал из-за спешки.

— Красивый стих, — взглянув в небо, сказал Леша.

— Спасибо.

Дальше мы шли в молчании. Обсуждать — уже все обсудили. От усталости не хотелось говорить. На душе повисла грусть и тревога. Солнце так ложилось на здешние просторы, что казалось, это все нереальное. Такая цветовая гамма — это точно из фильма, не из нашего мира. Смотришь, и нутро затаится, словно ждет подвоха, что еще немного — и эта картинка рассыплется калейдоскопом и останется одна серость. Такая нереальная картинка. Все сжимается внутри, и никто никогда не поймет почему. Да и нужно ли искать ответ на этот вопрос? Оно просто есть. Но видимо, человеку суждено задавать вопросы и копаться-копаться во всех неясных ему явлениях.

Уже вечер. Облаков на небе вовсе не осталось. Солнце медной монетой близится к горизонту, но еще не скоро зайдет. Мы идем по дороге вдоль реки. Краем глаза я заметил плавающий мусор, который несется по течению в бессмысленную даль. Удочка. Плывет удочка, и тянется за ней леска с поплавком. Красно-желто-синий поплавок. Уже облезлый, а некогда ослепляющий своим цветом. Сколько он стоил? Сто, двести, пятьсот рублей? А что же случилось с хозяином этих вещей? Он, наверное, и представить себе не мог, что его пластиковая рука с леской и поплавком, что двигала его увлечением, так закончит. Не поймает больше ни одной рыбы, не станет объектом интереса его внуков, не будет учить рыбачить детей. В стылом новом мире оскорбительной действительности некогда успешная удочка стала беспомощной жертвой своей же среды. Будь у нее разум, она бы уже его потеряла.

— Колычево, — сказал Леша.

Указатель с надписью «Колычево» лежал на земле. Весь ржавый и заросший мхом, но прочесть можно было, если знать название поселка.

— Последний рубеж, верно?

— Да, Максим.

— Ну, погнали, — тяжело вздохнув, сказал я.

Домики, домики, дома, дома. Кто развалился, кто разваливается, кто еще стоит. Точно так же и с заборами. У некоторых кирпичные, у некоторых железные, у кого-то деревянные, у кого-то уже и нет забора. Меня всегда забавлял контраст областных населенных пунктов. Бабушки в старых домах с облезлым и покосившимся каркасом, заросшим огородом, с тугим замком, что только она знает, как его открыть. А напротив трехэтажные хоромы. Ни в этом ли прошлая Россия?

Пройдя Колычево, мы снова вышли на поля. Но теперь безмолвные. Слева и справа бесконечная даль зеленого полотна. Где-то там, вдалеке виднеются деревья. Тишина. Ветер ласкает слух, перебирая травинки на полях. Все, что портило вид, — это несколько брошенных машин на дороге.

Вдруг появилась остановка, выплыла пешеходная зебра, восстал указатель. В забвении я ослеп и забылся зелеными краями. И только сейчас я увидел дома и черную надпись «Семивраги».