Часть первая.Глава 1.

Душевая.

«Ты думаешь, что моешься, а на самом деле смываешь с себя то, кем был.»—Виктор  Пелевин, «Чапаев и Пустота»

Чёрный коридор воняет гнилью и мылом, пропитан дыханием поломанного унитаза, из которого безостановочно льётся дерьмо.

Мой проводник держит меня за руку хваткой ротвейлера. Стараюсь вырваться, но он лишь сжимает сильнее.— Чё ты упираешься, а? — хрипит, не оборачиваясь. — Это не каприз, понял? Это процедура.— Это что… душ? — спрашиваю, хотя всё и так понятно.— Нет, блядь, Иордан, — фыркает он.

Дверь скрипит, как бедро пенсионерки.Комната, похожая на гроб, затягивает влажным дыханием. Стены — цвета старого трупа. В углах — наросты грибка, как чёрные цветы смерти. Из-под решёток сочится вонючая вода с хлопьями слизи и чем-то, напоминающим волосы.

На скамейке — кусок хозяйственного мыла, как наследие советской эпохи. Рядом — губка, похожая на пористую кожу. На крючках — тряпки цвета рвоты, когда-то бывшие полотенцами. Они шевелятся от сквозняка.

Делаю шаг. Под ногой — хлюпает.

Сначала вижу только тень. Потом — её.Тётка в халате, выцветшем до цвета мокрой тряпки. На груди — бейджик, выгоревший до неразличимости. Волосы убраны под сетку, лицо — будто пластиковая маска, почти без черт. Только глаза — точечные, холодные, как гвозди.

— Быстро, — командует. — Снимать всё. Даже кожу, если придётся.

Не двигаюсь.— Ты думаешь, ты особенный? Первый, кого притащили?

Она тихо смеётся и хватает меня за плечо — почти ласково. Тянет к крану.Поворачивает вентиль.

Сначала — тишина. Потом — хрип, как у дохлой трубы.И вдруг — не вода.Струя, полная опарышей, бьёт мне в грудь.Они шевелятся, скользят, забиваются под подбородок, в подмышки, за шейные впадины.

— Ты думал, будет чище? — спрашивает она, как ни в чём не бывало.

Дёргаюсь, но ноги словно приросли к плитке. Кожа горит, будто каждое насекомое впивается в плоть.— Мы здесь не моем, — говорит она. — Мы стираем.

Она отходит, оставляя меня под потоком гниющей плоти.

Хочу закричать — не могу. Рот полон чего-то вязкого, как подгнивший воск. Насекомые шевелятся у меня за глазами.

Из-за пара не вижу ни её, ни стен. Он струится по потолку, как сигаретный дым. Воздух плотный, будто его варили в желудке.Стою под лейкой, из которой текут уже не опарыши — теперь просто мутная жижа, как если бы растопили грязь.

Из крана сочится не вода — а голоса. Он течёт по ногам, обвивается, шепчет на языке, который я почти понимаю. Почти.— Осталось немного. Скоро ты вспомнишь, — говорит кто-то. — Или забудешь окончательно.

— Сними с себя кожу, — говорит другой, женский. — Она всё равно чужая. Она не твоя.

Оборачиваюсь. Никого. Только пар, стены, капли, сползающие по кафелю, как улитки.— Ты же знаешь, кто ты, — бормочет третий. Голос — сиплый, как будто говорит из банки с водой.

Ещё один голос хихикает. Высокий, женский, будто ножом по фольге.— Он думает, что проснулся. Он всё ещё спит.— Он всё ещё здесь.— Он был здесь всегда.

Сжимаю уши. Бесполезно. Они внутри.— Не трогай нас, — говорят они в унисон. — Мы — твои.

Смотрю в мутное зеркало — в нём лица. Много. Ни одно не моё.

Хватаюсь за живот. Выворачивает. Изо рта летят не остатки пищи — а клочья ваты, волосы, тараканы.Смотрю на руки: кожа пузырится, сползает, как старая обёртка. Вены пульсируют багрово — будто намыливаю не тело, а что-то древнее. Грязь рода человеческого.

— Всё, — говорит она. — Готов.

Внезапно — скрежет труб. И тишина. Стою: мокрый, дрожащий. Всё зудит, будто миллионы пиявок впились в тело и пьют.

Пол колышется — будто подо мной не плитка, а болото, покрытое дохлой кожей. Между пальцами ног застряли черви.Пытаюсь пошевелиться. Не могу. Плитка словно присосалась к ступням.

Хочу вытереться — тряпка издаёт чавкающий звук, рвётся, оставляя на коже слизь.

С каждым вдохом — больше вони. Как будто лёгкие впитывают разложение.

Кружится голова. Пространство рассыпается в пиксели.Где-то вдалеке — смех. Или лай. Или лязг металла о кость.Стенки душевой будто пульсируют, как живое.Идёт кровь из носа. Красная струя на кафеле — как мазок чужой кисти.Ноги подгибаются. Темнота. Падаю — медленно, без звука, как в воду. Удара нет. Только шепот:

— Прими. Это — начало. Ты не первый. И не последний.Что-то тянет вниз — не за руки, не за ноги. За суть.

В ушах — звон. Потом ничего.Тишина.

…

Очнулся.

Передо мной — силуэт: громоздкий, пузатый. Лицо будто из смолы. Он молча машет рукой.— Ну что, философ, — говорит он. — Добро пожаловать домой. Палата тринадцать — твоя остановка.