Пролог

Очнулся — будто маньяк вспорол нутро, начав игру: «Собери ужин».

На раскалённой добела сковородке — печень, почки, селезёнка.Разложены, как на витрине адского мясника.Сверху — густая кровь, как тёмный соус.

— Вторая отрицательная… обожаю, — шепчет голос, словно вылезший из-под могильной плиты.

Тень склоняется над тарелкой.Костлявые, жёлтые пальцы с чёрными когтями вцепляются в вилку и нож.

Живот урчит — точно забитая канализация.Смрад горелой плоти впивается в нос, как калёный гвоздь.

Металл дрожит. Скользит.БРЯК — вилка бьётся о фарфор, словно гром в черепе.

И всё исчезает.Остаётся лишь тьма.

Проваливаюсь в бездну. Не в сон и не в обморок — просто вниз, в чёрную мякоть.

Приземляюсь на что-то мягкое и липкое. Скрип.Как будто слепой пианист молотит по расстроенному роялю, пытаясь сыграть «Собачий вальс».

Кисти плохо слушаются — словно прикручены к чужим рукам.С трудом хватаюсь за запястье.Кожа под ладонью — липкая, тёплая, вроде бы живая.

Сквозь пульсирующую боль пытаюсь собрать хоть обрывок мысли. Получается через жопу.

Память — как дохлая кошка из детства.Ехали цыгане, кошку потеряли…Ехали цыгане…Ехали…Е...Заело.Как старая заплесневелая пластинка.

Мелодия смерти. Без повтора. Без перемотки.Щёлк. Скрежет.

Веки отходят, будто ржавые ставни — с натугой.

Подо мной — мокро. Надеюсь, не вытекло изнутри.

Запах районной поликлиники, где полы моют одной и той же тряпкой двадцать лет.

Взгляд цепляется за потолок, в паутине — как в заброшенной многоэтажке.

Потом — кафель некогда белый, теперь — серый, в разводах.По стене тянется трещина в виде шрама от аппендицита.

Больничка? Морг? Хрен поймёшь.

Слышу, как бьётся сердце — неясно, чьё.

Металл скрипит в замке. Раз. Два.Три — с усилием, будто дверь не открывали лет сто.

Распахивается.На пороге — санитар.

Здоровенный, пузатый, как будто бухал трое суток в подсобке.Халат — жирный, мятый, пропахший хлоркой и старым потом. Словно снят с трупа и не стиран годами.

На лбу прыщ. В руке — пластиковый таз с мутной жижей.Взгляд — тяжёлый, как похмелье.

— Чё, философ хуев? Очнулся? С возвращением.

Будешь подниматься — зови. Или блевать начнёшь — тоже зови.Только не в койку, а то сам стирать будешь. Здесь не отель, где всё включено.

Чешет живот, глухо порыкивает нутром, захлопывает дверь, поворачивает ключ — как будто боится, что нечто вырвется наружу.

Пытаюсь выдохнуть, но в горле — будто комок из ваты и ржавых гвоздей.

И тут — с соседней койки — хрип.Не кашель. Не стон.Будто кто-то харкнул душой.

Потом — смешок. Сухой, скрипучий, как кровать под мертвецом.

Медленно поворачиваю голову.Старик.

Кожа — серо-жёлтая, как у воблы. Лицо — наполовину расползлось.В глазах — чёрные лужи.

Мутный взгляд — прямой. Словно ждал.

— «Кто вошёл сюда, пусть оставит всякую надежду», — шепчет хриплым голосом.

— Где… это?

— Здесь. В бездне, где «всех людей живых не видишь».

Дверь открывается.На пороге — санитар.Взгляд тяжёлый, прищуренный.

— С кем базаришь, фило́соф?

Молчание. Взгляд в сторону.

Койка рядом — пуста.Чистая. Без вмятин. Ни запаха. Ни следа.

Седобородый исчез, будто и не сидел.

— Ну вот, понеслась пизда по кочкам, — бурчит санитар, шаркая тапками.

— Первый день, а уже кукушка на взлёт пошла.То пророки, то мамаша из розетки вылезает.

Голос ленивый, но зло в нём — выученное.

— Только ещё раз заорёшь или в стенку упрёшься — вколем, обвяжем. Будешь нюхать ангелов через трубку. Я не нянька. Тут таких, как ты, ломали — и покрепче были.

Хватает за локоть — грубо, без эмоций.

— Пошли.

Пол — липкий, холодный.Свет — мёртвый, мигающий.Коридоры — одинаковые.Как петля, на которую наступаешь снова и снова.

Шаг. Ещё шаг.

Санитар что-то бубнит:— Таблетки помогают… кто с тенями говорил — уже в смирительной…

Слова тонут в вате.Плитка дрожит, как кожа.Запах — тот же. Кровь.Сковорода. Внутренности.Вторая отрицательная…