17.3. Libera me (окончание)

***

Париж, 13 февраля, год неизвестен

«...Любовь моя, тебя снова нет со мной, и я не нахожу себе места. Мир пуст, остались только тени, которые обступают нас: если ты меня любишь, не оставляй меня с ними надолго.

Когда ты привез меня сюда, ты обещал, что в этом доме до нас никто не доберется, никто нам не помешает – но я чувствую себя спокойно, только когда ты рядом. Ты уехал сеять ветер, чтобы пожать бурю, и думаешь, что все предусмотрел, но поверь мне, это не так! Я не знаю, кому из нас сейчас грозит беда, я знаю только, что зло уже здесь – возможно, там, где мы меньше всего его ожидаем. И это пугает больше всего.

Каждую ночь, засыпая, я надеюсь, что утром открою глаза и увижу тебя, услышу твой голос: «Sugnu tornatu, sugnu cu tia»<1> – и каждый раз боюсь, что этого уже никогда не случится. Возвращайся скорее, прошу тебя! Обними меня, посмейся вместе со мной над моими страхами, если окажется, что ошиблась я, а не ты, но только не покидай меня больше. У тебя есть целая вечность, чтобы добиться того, что ты задумал, но я боюсь, что для нас с тобой время уже на исходе...»

***

Неаполь, 27 ноября 2010 года

В ту ночь, кажется, что-то сдвинулось в моем воспаленном мозгу. Мне снились сны – бессчетное множество снов, как будто где-то в подсознании прорвало плотину, и я захлебывалась в них, как пловец в водовороте, не в состоянии отличить сон от яви.

Мне снилось, что я бегу по саду возле дома в Монтальто-Марина: где-то здесь играют в мяч мои братья, но я почему-то никак не могу их найти. Я точно знаю, что они совсем близко, за поворотом, но дорожка, посыпанная белым песком, никак не желает сворачивать, и я бегу по ней все дальше и дальше. Рядом со мной бежит Бобби, бабушкина овчарка. Время от времени он делает прыжок вперед и останавливается, вопросительно поворачивая ко мне острую морду. Нужно сказать ему, что на самом деле его здесь нет – он ведь умер, я просто все придумываю, мне это объяснили еще в детстве, – но тут я понимаю, что Бобби почти с меня ростом. Мне снова четыре года, и смерть ничего не значит.

Песок под ногами превращается в пожухлую листву. Я уже не ребенок, я взрослая, я еду верхом на лошади по аллее, обсаженной высокими деревьями. Вокруг какие-то люди – много людей, но я не смотрю на них, они меня не интересуют. Важен только тот, кто едет сейчас за мной, чуть позади, словно оберегая меня. Мне хочется, чтобы эти люди исчезли, оставили наконец-то нас одних – и вдруг, как бывает только во сне, мое желание сбывается. Аллея исчезает, и вместо серого осеннего неба над головой я вижу солнце, бьющее в лицо. Умопомрачительно пахнут сосны. Я со смехом карабкаюсь по камням – это развалины крепостной стены, говорит Жозеф, осторожно, не оступись – и, забравшись на самый высокий валун, оглядываюсь в восторге. Солнце золотит кроны сосен, размывает синеватые края холмов далеко внизу под нами. Как ты собираешься слезать оттуда, спрашивает Жозеф – вот так, весело отвечаю я и прыгаю со стены прямо в его объятья. Он подхватывает меня и кружит, я смеюсь от счастья, я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.

Но тут мир снова рвется в клочья. Все смешивается – сосны Ференберге и сад в Монтальто-Марина, аллея под серым небом и темная Вилла Комунале, лабиринт и оркестровая яма Сан-Карло. Кто я? Я – девочка, игравшая с мертвой собакой, я – женщина, едущая по осенней аллее, я – дирижер, дирижирующий всем, кроме собственной жизни. Я лечу сквозь искрящуюся темноту: помоги мне, у меня почти не осталось времени до того, как все звуки исчезнут, я не хочу больше ни убивать, ни умирать... Но кто-то уже взводит курок.

«Решайся!»

«Я уже решился!»

«Придешь?..»

Ловя ртом воздух, я попыталась выкрикнуть ответ и вдруг почувствовала, как кто-то трясет меня за плечо. На самом краю сознания мелькнула мысль: наверное, это Шульц, я слишком громко кричу во сне, и он пришел узнать, что случилось... Господи, а ведь это и вправду сон! Значит, чтобы все закончилось, достаточно просто открыть глаза – вспомнить бы только, как это делается...

- Лоренца! Проснись, пожалуйста!

Я инстинктивно рванулась вперед, выдергивая себя из темноты, и тут же уткнулась лицом в чью-то грудь, обтянутую рубашкой. От знакомого тепла закружилась голова. Где мы? В Ле-Локле? В Медлинге?

- Успокойся. Все хорошо.

Хорошо? Отдернувшись, я высвободилась из чужих рук и попыталась сфокусировать взгляд. Гостиную заливал серый утренний свет. Значит, я проспала всю ночь – после коньяка, который влил в меня Шульц. Я повернула голову: в кресле, придвинутом к изголовью дивана, сидел Жозеф.

Он совсем не изменился с тех пор, как мы виделись месяц назад по скайпу: такое же усталое лицо, только волосы уже не в беспорядке, и безупречно сидящий костюм отглажен, словно его владелец не провел всю ночь в самолете.

Dottore Сомини.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга.

- Прости, – наконец негромко сказал он. – Я не хотел тебя будить. Но ты стонала во сне.

Я продолжала смотреть на него, не говоря ни слова. Затем встряхнула головой, словно это могло помочь вытрясти из нее остатки ночного бреда. То же лицо, которое я видела перед собой всю ночь... Нет, не нужно об этом думать, я не имею на это права.

Уже не имею.

Внезапно меня захлестнуло отвращение к себе – как будто я вдруг увидела себя его глазами: растрепанное, помятое существо с опухшим спросонья лицом, сжавшееся в комок на диване. Неудавшаяся убийца, которую выволокли с места преступления, как мешок с дерьмом, и усыпили, чтобы она больше не смогла никому навредить.

Собравшись с духом, я заставила себя поднять голову и снова повернуться к Жозефу.

- Значит, ты здесь.

Идиотская фраза, но нужно же с чего-то начинать. Вот твое наказание, Лоренца: ешь его полной ложкой.

- Если тебе неприятно меня видеть, я уйду, – все так же негромко проговорил Жозеф, и я раздраженно дернулась. К чему это лицемерие?

- Да нет уж, оставайся, – медленно сказала я, пристально глядя на него. – Это ведь все равно ненадолго, я правильно понимаю?

Он покачал головой.

- Я просто хотел убедиться, что ты в порядке.

Это было уже свыше моих сил.

- Слушай, – процедила я, собрав остатки выдержки, – хватит притворяться. Мы оба знаем, зачем ты приехал. Так что делай, что должен, и покончим со всем этим быстрее!

- Лоренца, о чем ты?

- Ты знаешь, о чем. – Слова не желали выходить наружу, но сказать это все равно придется. – Ты был прав: такие, как я, должны сидеть под замком. Считай, что я подписываю капитуляцию. – В голове вдруг всплыл разговор трехнедельной давности, и, сгорая внутри от стыда, я выдавила из себя: – И не беспокойся: ничего я с собой не сделаю. И с тобой тоже.

- Ради бога, что ты несешь? – Он встревоженно поднялся с кресла. – Mon enfant chéri, о чем ты вообще сейчас говоришь?

- О том, что если ты собрался забрать меня отсюда и где-нибудь изолировать – просто сделай это. – Вот так, Лоренца, молодец, назови сама вещи своими именами, пока этого не сделал кто-то другой. – Только не нужно снова лгать: в Руане ты уже обещал, что я никого не сожгу!

- Но ты действительно никого не сожгла, – с неожиданным спокойствием сказал Жозеф, внимательно глядя на меня. – Никто не погиб и даже не пострадал по-настоящему. Я видел Адзурру – ожог неглубокий, завтра можно будет снять повязку.

От бешенства у меня все поплыло перед глазами.

- И что, по-твоему, это не считается?! Думаешь, этого мало? Я чуть не сожгла ее живьем, и если я этого не сделала, то только по чистой случайности! Я не могу это остановить, ты понимаешь это или нет? Твоя чертова психотерапия не работает: когда этот тип в меня стрелял, я даже не вспомнила, чему меня учили!

- При таких обстоятельствах – ничего удивительного. Ты испугалась за свою жизнь...

- За мою жизнь? Да к дьяволу такую жизнь! Покойная Рене была права: добрый боженька отстреливает таких, как мы, и правильно делает. Если мы можем делать такое... такие вещи, значит, мы – ошибка, которой не должно было быть!

- Не смей так о себе думать! – Он вдруг резко сделал шаг ко мне. – Не смей, слышишь?

И, прежде чем я успела отшатнуться, взял меня за плечи и наклонился к моему лицу.

- Ты не ошибка, Лоренца, – тихо произнес он, разделяя каждое слово, – ты не ошибка, не чудовище и не монстр. Запомни это раз и навсегда и даже не вздумай в этом сомневаться. Потому что если я еще хоть раз услышу, что ты называешь себя ошибкой, клянусь, я действительно увезу тебя и где-нибудь запру. А ты ведь на самом деле этого не хочешь, верно?

Я сглотнула комок в горле, стараясь держать голову прямо.

- По-моему, то, чего я хочу, уже ничего не значит. Я опасна, и ты это знаешь.

- Возможно, и опасна. Но не настолько, чтобы держать тебя под замком.

Отпустив мои плечи, Жозеф сел рядом на диван и повернулся ко мне:

– Давай-ка внесем ясность: если ты действительно решила, что я приехал, чтобы забрать тебя, – то нет, это не так. Хотя бы потому, что в этом нет никакой нужды, и если ты хоть немного успокоишься, ты сама это поймешь. Похоже, мне стоило сказать это с самого начала, но я даже не думал, что тебе взбредет в голову такой бред... – Он покачал головой и вдруг негромко рассмеялся: – Знаешь, на самом деле это чертовски иронично: я был бы рад вернуть тебя, но не таким способом. Только не таким!

Я с недоверием уставилась на него. Лжет он сейчас или нет?

- Тогда зачем ты здесь?

- Вариант, что я чуть не сошел с ума, когда узнал, что в тебя стреляли, ты не рассматриваешь? – Жозеф устало вздохнул. – Хорошо, тогда будем считать, что я просто приехал, чтобы понять, что случилось. Ты можешь рассказать мне, как это произошло?

Ну, конечно. Он снова хочет влезть мне в голову, знать, что я чувствую и о чем я думаю. Впрочем, не разыгрывай из себя идиотку, Лоренца. Ты же понимаешь, что другого пути нет: способы Изабель не сработали, а Шульц тебя даже не выслушал. В итоге, кажется, единственный человек, способный тебя понять и хоть что-то с этим сделать, – тот, кто сидит сейчас перед тобой.

Отведя глаза, я начала рассказывать – все, что происходило с той секунды, когда раздались первые выстрелы. Наверное, это тоже трусость, но смотреть при этом ему в лицо у меня просто не было сил.

Когда я дошла до момента со вспышкой, Жозеф переспросил:

- Значит, ты нарочно направила огонь в сторону?

- Ну да, – буркнула я. – Только не говори, что Шульц об этом тебе не рассказал.

- Да, рассказал. Как тебе это удалось?

- Да какое это имеет значение?! Это... эта чертовщина вообще не должна была вырваться наружу, понимаешь? Изабель учила меня всем этим штукам – «дышите глубже», «пересчитайте предметы вокруг себя», но все без толку. Когда это в самом деле понадобилось, я о них даже не задумалась!

- А о чем ты думала в этот момент?

Вопрос прозвучал совершенно спокойно, но я с инстинктивным подозрением повернулась к Жозефу, стараясь разобрать, что написано у него на лице. Но нет: ни издевки, ни осуждения. Просто интерес. На душе вдруг стало легче, и от этого я разозлилась на себя еще больше: какое мне, собственно, дело, осуждает он меня или нет? Впрочем, ответить все-таки придется.

- Я пыталась понять, кто где находится, – угрюмо сказала я, снова отворачиваясь. – Шульц не давал мне поднять голову, поэтому я ничего не видела. Но мне все равно казалось, что я правильно рассчитала – я же помнила, кто где стоял, и слышала, откуда стреляли. Вот только в темноте все словно... словно... – Я запнулась, пытаясь найти подходящее описание, и в конце концов нащупала что-то похожее: – Знаешь, это как при игре в жмурки: ты помнишь, где в этой комнате дверь, но с завязанными глазами все равно врежешься в косяк. Потому что дверь всегда окажется не там. Я понятно объясняю?

- Да, вполне.

- Поэтому я ошиблась. Я думала, что там никого нет, но попала в Адзурру. Я хотела... – От собственных плаксивых интонаций передернуло: господи, еще немного, и меня стошнит от себя самой. – А, черт, какая разница, чего я хотела! Ты сам видел, что из этого получилось!

- Я видел Адзурру с легким ожогом и фотографии куста в парке, который явно пострадал куда больше, чем Адзурра, – все так же невозмутимо сказал Жозеф. – Она говорит, что стояла в нескольких метрах оттуда, и отлетевшая ветка подожгла ей рукав. Так что можешь успокоиться: ты не слишком-то и ошиблась. Собственно, меня больше удивляет, что в такой ситуации ты вообще смогла что-то предпринять.

- Предпринять? Ради бога, ты что, меня не слышал? Я же сказала: я вообще не должна была выпустить это... эту штуку наружу! Но я ее выпустила, потому что впала в панику, как последняя идиотка. Хотя Изабель мне тысячу раз рассказывала, что с этим делать!

- То есть когда дело дошло до практики, у тебя ничего не получилось. – Он посмотрел на меня с легкой усмешкой. – Mon enfant chéri, а тебе не кажется, что для первого раза это... скажем так, в порядке вещей?

- Ты в своем уме? Если я кого-нибудь сожгу, второго раза уже не понадобится! И это если считать, что все эти фокусы Изабель действительно работают – в чем я сильно сомневаюсь... – Я сцепила зубы. – Ну, или просто это я ни на что не способна.

Жозеф снова вздохнул.

- Лоренца, прекрати, пожалуйста. Ты, конечно, мастер отрицать очевидное, но контролировать себя ты в состоянии. В панике или нет, но ты сознательно направила свой выброс туда, где он мог причинить меньше всего вреда. Впрочем, подозреваю, этот аргумент ты не примешь: для тебя ведь есть только победа или поражение, мыслить полутонами ты не умеешь. Ну что ж, тогда вот тебе полноценная победа: ты научилась самостоятельно выбираться из лабиринта, я ведь не ошибаюсь? Хотя он тоже тебя пугает.

Я отрицательно покачала головой.

- Это другое. В лабиринте легче: там нужно просто не забывать лейтмотив. Если не выпускать его из головы, ничего не случится.

- Лейтмотив?

Немного поколебавшись – но, в сущности, что я теряю? – я рассказала ему об идее Шульца.

- Любопытно, – пробормотал он, дослушав мой рассказ. – Значит, «Волшебная флейта»?

- Да. Это что-нибудь означает?

- Не знаю. Возможно, просто символика: Тамино и его испытания. В любом случае это твой личный способ бороться со страхом – и способ, похоже, действенный. – На какое-то время он замолчал, словно что-то обдумывая, затем спросил: – Ты не пробовала применять его в реальности?

- Нет. – Я недоуменно нахмурилась: такая мысль мне до сих пор в голову не приходила. – Думаешь, получится?

- Кто знает. Ты дирижер: не исключено, что ухватиться за Моцарта для тебя будет естественнее, чем за дыхательную гимнастику... – Прервавшись, он рассмеялся: – Забавно, я обещал не вмешиваться в твою терапию – и сам теперь нарушаю свое обещание. Что скажешь на это, mon enfant chéri?

- Ничего не скажу, – буркнула я. – Если это поможет, я готова слушать хоть самого сатану, не то что тебя.

- Спасибо за лестную оценку. Тогда позволь дать тебе еще один совет: не зацикливайся на «Флейте». Может быть, при других обстоятельствах твое подсознание подберет для тебя другой ключ – оно у тебя хорошо улавливает суть вещей. – Он задумчиво наклонил голову. – Хотя, если уж на то пошло, то лучше бы ты вообще не оказывалась в таких обстоятельствах. Или хотя бы не напрашивалась на них.

- Если ты о Вилла Коммунале, то можешь не стесняться в выражениях. – Перед глазами снова встал силуэт Адзурры на фоне пылающего пятна, и по спине пробежал мерзкий холодок. – Лучше бы я наорала на репортера или запустила в кого-нибудь этими чертовыми лилиями...

- Зачем? Твое «Милосердие» прошло хорошо. Насколько я знаю, после финала вас с Хиддинком едва ли не на руках носили.

- Насколько ты знаешь? Ну да, конечно же, ты всегда обо всем знаешь! – Я едва ли не с радостью ухватилась за привычное раздражение. – Мог бы вообще-то и не напоминать!

На лице у Жозефа отобразилось выражение иронического терпения.

- Лоренца, я понимаю, что мое участие в твоей жизни должно сводиться к минимуму, но хотя бы поинтересоваться, как прошла твоя премьера, я могу себе позволить? И да, я даже могу понять, почему после такого напряжения тебе уже было наплевать на все, включая собственную безопасность. Единственное, чего я не понимаю – чем думал Шульц, когда пошел у тебя на поводу.

- Оставь в покое Шульца! Он сделал то, о чем я его попросила, так что это моя ответственность.

- Да, и твоя тоже. Впрочем, это не меняет дела. – Жозеф поднялся с дивана, сделал несколько шагов и остановился, задумчиво глядя на меня. – Послушай, я не собираюсь лезть в ваши отношения, но пустить тебя в парк среди ночи с минимальным сопровождением – черт возьми, я даже не знаю, как это можно назвать!

- Называй как хочешь, но это было мое решение, а не его, – нетерпеливо выпалила я. – Да, признаю: я была идиоткой. Я должна была его послушать и поехать из Сан-Карло прямо сюда. Но после «Милосердия» мне казалось, я вот-вот свихнусь, если не окажусь где-нибудь подальше от людей... Просто Шульц это понял – он ведь тоже музыкант, если ты не забыл!

- Разумеется, не забыл, – Жозеф слабо усмехнулся. – Маэстро Феличиани и ее вторая скрипка... Ладно, бог с ним, с твоим Шульцем. В конце концов, он весьма удачно среагировал, когда в тебя стреляли – уже за одно это можно простить многое. Но я очень тебя прошу: когда в следующий раз тебе взбредет в голову поменять маршрут, потерпи, пока Леклер и его команда не зачистят периметр как следует. Люди, знаешь ли, не всесильны: в спешке в незнакомом месте легко упустить какого-нибудь Марторану.

Я хмуро посмотрела на него.

- Шульц говорит, это было послание тебе. Это правда?

Он кивнул.

- Да, похоже на то. Амори знает, что пока ты под охраной, шансов добраться до тебя у него практически нет. Но заставить меня занервничать в надежде, что я совершу ошибку – это вполне в его стиле.

- И ты ее совершил?

- Нет. Хотя, признаю, седых волос мне твоя прогулка добавила, – он дернул щекой. – Марторана – не профессиональный убийца, это обычный мелкий уголовник, которого использовали как расходный материал. Думаю, если бы не твоя вылазка на Вилла Комунале, через день-другой его просто выставили бы на твоем обычном маршруте, и кто-нибудь из людей Леклера пристрелил бы его еще до того, как он успел поднять пистолет. Для послания, как ты выражаешься, этого хватило бы. Но ты едва не дала ему шанс.

Я сжала зубы. То, что он говорит, совпадает со словами Шульца. Но это еще не значит, что ему можно верить.

- Вы с Амори действительно были союзниками?

Возможно, мне показалось, но Жозеф едва заметно вздрогнул. Затем рассмеялся:

- Что ж, рано или поздно этого следовало ожидать... Ты вспомнила сама или твой приятель тебе подсказал?

- Неважно. Я хочу знать, правда это или нет.

- Да, правда. Это было очень давно. Тогда он не был таким, как сейчас.

- Твой бывший друг?

- Можно сказать и так. – На лице Жозефа промелькнуло непонятное выражение – жесткое и печально-сосредоточенное одновременно – и тут же исчезло. – Как ты понимаешь, мы пошли разными дорогами.

- Почему?

Жозеф насмешливо посмотрел на меня.

- Потому что, mon enfant chéri, что́ бы ты обо мне ни думала, я не считаю, что цель оправдывает любые средства. – Глаза его снова стали жесткими. – Мы оба люди порядка, но свой порядок он предпочел строить на крови. Есть вещи, которых я принять не могу. А также вещи, которых я не прощаю.

- Например, то, что он подсунул тебе меня?

- Подсунул? – Он приподнял бровь. – Любопытная формулировка... Впрочем, кажется, я догадываюсь, кому она принадлежит. Ну что ж, можешь передать ее автору, что по сути он прав. Это действительно так: Амори знал, что ты – лучший способ связать мне руки. Он знал, что я тебя ищу, и сумел найти тебя первым. А затем сообщил мне об этом в своей излюбленной манере: так, чтобы я понял, что теперь я снова уязвим.

- Снова?..

У меня невольно заколотилось сердце.

- Да, снова. И всегда. Даже если ты об этом никогда не вспомнишь.

Nun mi lassari cchiù, amuri miu...

- Почему ты меня искал? – дрожащим голосом спросила я. – Я не могла знать тебя раньше – это... это же невозможно!

- Могла, Лоренца. Могла и знала. – Он с грустью усмехнулся уголком рта. – То, что мы считаем невозможным, обычно всего лишь то, чего мы не понимаем.

T'haiu circatu...

- Тогда объясни мне! Я действительно не понимаю!..

- Нет. Я уже говорил тебе: ты вспомнишь все сама или не вспомнишь ничего. Я не буду больше играть с твоей памятью – даже таким способом. – Сев рядом со мной на диван, Жозеф оперся локтями на колени и повернул ко мне голову. – Ты всегда говорила, что есть вещи, которые человек может сделать только сам. Это одна из таких вещей, любовь моя.

- Я помню Медлинг, – неожиданно для себя самой сказала я. – Очень смутно, но помню... Я помню, что ты позволил ей... нет, не ей – мне – остаться.

- Да, позволил. И сделал ошибку, за которую расплачиваюсь до сих пор. Хотя, если быть честным, не знаю, смог бы ли я не сделать ее снова, если бы мы вернулись в тот момент. Я не железный, Лоренца. К сожалению, не железный. – Он сжал руку в кулак и тут же, словно спохватившись, расслабил ее. – Что еще ты помнишь?

Я вздрогнула. Нет, я все-таки себя еще контролирую.

- Ничего.

- Что ж, пусть так.

Закусив губу, Жозеф встал и снова прошелся по комнате.

- Твоя охрана считает, что возле куста был разлит бензин, а пожар начался от случайной искры от пули. Пусть так считает и дальше. Леклер знает правду, можешь ему довериться, если понадобится. – Он остановился и протянул руку к моей исцарапанной щеке: – Как ты собираешься появиться в Сан-Карло с этой отметиной?

Видимо, в глазах у меня отразилось много такого, что лучше было бы скрыть, потому что он тут же покачал головой:

- Все еще не веришь, что я никуда тебя не запру? Не волнуйся. Конечно, охрану придется усилить – и заодно разобраться, как они умудрились упустить «хвост» по дороге на Вилла Коммунале, – но обещаю, на твою жизнь это не повлияет. Если, конечно, не будешь нарываться на лишние риски. – Он вздохнул. – Мы уже знаем, чем это заканчивается.

- Главное, чтобы не было выстрелов, – пробормотала я, машинально потирая щеку. – Все что угодно, только не этот звук. Он... он омерзителен!

- Как и любой звук, который может тебя убить. Это вполне естественно.

- Дело не в этом. Меня не могли убить сегодня, – с откуда-то взявшейся запоздалой ясностью я вдруг поняла, что так оно и есть: не знаю, почему, но это правда. – Просто не могли. Не то место.

- Не то место?

Я зажмурилась и замотала головой.

- Черт... Я не знаю, как это объяснить... Да, место не то, но дело сейчас вообще не в нем... Дело в выстрелах. Точнее, в звуке. Я не могу это остановить – это... это как моя гематофобия, только от вида крови просто становится плохо, так что даже не успеваешь испугаться... А от выстрелов сразу накатывает паника, и я ничего не могу с собой поделать.

Жозеф нахмурился: между густыми бровями прорезалась глубокая складка.

- Этой зимой в тебя уже стреляли. Ты это помнишь?

- Нет. Мне рассказывал Леклер. Но это тоже не то... Даже если я тогда и перепугалась, я все равно еще не умела поджигать все вокруг, эта штука началась только сейчас...

- Да, верно. – Он кивнул и задумчиво повторил: – Эта штука началась только сейчас, ты совершенно права... Но триггер на выстрелы не возникает сам по себе – это какая-то более старая травма. Возможно, тогда в Дрездене ты настолько испугалась, что...

- Не в Дрездене. – На секунду я прикусила язык – не уверена, стоит ли Жозефу об этом знать, но, кажется, уже поздно. – Раньше.

- Когда?

Отступать было некуда. Вдохнув, как перед прыжком в воду, я начала сбивчиво пересказывать кошмар в театре Костанци. Честно говоря, я не очень-то понимала, зачем я это делаю: это мое и всю жизнь было только мое, какой смысл говорить о том, чего все равно никто не поймет? Но изнутри словно что-то прорвало. Я рассказала о репетиции «Дон Жуана», о маэстро Перри и о себе-взрослой на его месте – за дирижерским пультом, падающей вниз, истекая кровью.

- Я кричала так, что сорвала связки. После этого о пении уже и думать было нечего. Остальное ты знаешь.

- Я знал, что ты потеряла голос, – немного помолчав, сказал Жозеф. – Но ты никогда не рассказывала, почему.

- Даже в трансе?

- Даже в трансе.

- Ну вот, теперь ты знаешь. – Я непроизвольно поежилась. – Собственно, я даже не уверена, слышала ли я тогда выстрелы – в какой-то момент там вообще не стало звуков. Но рана была от пули. Я это видела. Наверное, поэтому я теперь их боюсь.

Жозеф задумчиво наклонил голову. Затем вдруг резко поднял ее и спросил:

- Сколько лет тебе было в твоем видении?

– Господи, да не все ли равно? Хочешь вычислить, когда я умру?

- Лоренца, ответь, прошу тебя.

Я пожала плечами.

- Не знаю. Может быть, двадцать, может быть, тридцать. Или больше. Я была подростком – подросткам все взрослые кажутся одинаково старыми.

- Ты можешь вспомнить, что еще ты видела? Предметы, людей, место – что угодно?

- Зачем?

- Пожалуйста, вспомни. Я знаю, это тяжело...

- Да, в общем-то, нет. Не тяжело. – Как ни странно, это была правда: после всего, что случилось этой ночью, даже кошмар из Костанци сейчас казался чем-то далеким – все еще пугающим, но уже не настолько важным. – Место? Оркестровая яма. Не знаю, где именно: было темно, свет был только от подсветки на пульте. А пульты везде одинаковы... Ну, или почти везде. – Я вспомнила массивное псевдобарочное сооружение с грифоньими головами-подставками, за которым дирижировала вчера «Милосердием». – Во всяком случае, это не Сан-Карло.

Жозеф кивнул, похоже, с некоторым облегчением.

- Что-нибудь еще?

- Ничего. Кроме «Дон Жуана», конечно. Финал второго акта, если тебя это интересует.

- Секстет или явление Командора?<2>

- Явление Командора. – Я поморщилась. – В Костанци тогда ставили венскую редакцию – и правильно делали, как по мне... Со вступления тромбонов и до «Сердце мое твердо». Послушай, я не думаю, что есть смысл в этом копаться! Это же как в лабиринте: вещи могут значить совсем не то, что они значат. Да, я видела свою смерть – но должна же я когда-нибудь умереть, черт возьми? В конце концов, никто не бессмертен.

- Может быть, ты и права, – пробормотал он и снова замолк, погрузившись в какие-то размышления.

Поджав под себя ноги, я хмуро наблюдала за ним, рассматривая его профиль, четко выделявшийся на фоне окна. Ненавижу, когда он так уходит в себя – как будто все вокруг для него становится неважным. Молчание длилось так долго, что мне уже начало казаться, что воздух в комнате сейчас зазвенит от тишины.

Наконец я не выдержала.

- Знаешь...

Но тут Жозеф обернулся ко мне:

- Ты должна была дирижировать «Дон Жуаном» в конце февраля. В Венской Штаатсопер. Ты ведь это помнишь?

- Разумеется, помню! - с раздражением бросила я. - Я мечтала об этом с пятнадцати лет: лучшая из моцартовских опер – да еще и в Вене! Вот только в конце февраля я уже валялась овощем в мюнхенской клинике. С головой, пробитой в Антерсельве.

- Да, верно, – согласился Жозеф каким-то странным тоном. – В Антерсельве ты чуть не погибла. Была на грани, но все же выжила. И твой «Дон Жуан» прошел без тебя.

Я озадаченно уставилась на него, пытаясь уловить его мысль.

- Ты хочешь сказать...

- То, что я хочу сказать, mon enfant chéri, я сейчас даже боюсь произнести вслух, – он усмехнулся слегка тревожной усмешкой. – Я думаю: не удалось ли нам с тобой случайно обмануть судьбу этой поездкой в Антерсельву? Ты видела, как тебя убивают во время «Дон Жуана», и это вполне могло стать правдой. К началу февраля покушения участились, и Амори не собирался останавливаться. К тому же февраль всегда был для тебя плохим месяцем...

- Почему?

- Неважно, – Жозеф потер лоб ладонью. – Уже неважно, любовь моя. Важно, что ты не вернулась в Вену – вместо этого ты поскользнулась на трассе, получила травму головы и потеряла память. По сути, угроза для твоей жизни сбылась, но чуть раньше и не в полной мере.

Это было, это все уже было, только не здесь и не так...

- Как ауфтакт раньше времени, – пробормотала я, пытаясь отделаться от внутреннего голоса.

- Что-то вроде этого. Ты показала судьбе вступление не там, где предполагалось, и судьба пошла по другому пути. Похожему, но другому. Твоя травма была тяжелой, но не летальной: падение на Кронплатце и клиническая смерть – вместо смерти реальной. Похоже, для судьбы этого оказалось достаточно.

- Ты в этом уверен?

- Во всяком случае, ты до сих пор жива. Тогда я думал, что... – он запнулся. – Ладно, это тоже неважно. Если моя версия верна, то бояться уже нечего: точка бифуркации пройдена, теперь твое видение о «Дон Жуане» – просто отголосок несбывшегося варианта. – Жозеф отрывисто рассмеялся: – Знаешь, в Антерсельве, за день до твоего падения мы спорили, можно ли изменить будущее: ты утверждала, что нет, я говорил, что возможно. И если я действительно победил в этом споре, то это лучшая из всех побед в моей жизни!

Судьба расставляет нам странные ловушки

Но мы сильнее, чем судьба

Я с сомнением посмотрела на него, боясь в это поверить.

- А если ты ошибаешься?

- Кто может знать это наверняка, любовь моя? – Он вздохнул. – Да, ты можешь оказаться права – хотя бы в том, что видения не всегда стоит воспринимать буквально. В таком случае твой «Дон Жуан» – такая же метафора, как «Флейта» в лабиринте, и мы по-прежнему ничего не знаем... Впрочем, даже если я не ошибся, это еще не значит, что он был единственной угрозой. Поэтому прошу тебя, будь осторожнее! Я знаю, тебе тяжело жить под охраной, но потерпи еще немного. Твоя жизнь того стоит.

- Моя – возможно, – медленно проговорила я, вдруг кое о чем вспомнив. – Но сам ты обходишься без охраны. Вы с Амори враги, но при этом за свою жизнь ты не боишься. Почему?

- Потому что ему не нужна моя смерть. Ему нужно доказать мне, что я не прав. Или, на худой конец, ударить меня побольнее, а благодаря тебе ему есть куда бить. Но это не будет длиться вечно. Подожди хотя бы месяц, и охрана тебе уже будет не нужна.

- Ты и вправду рассчитываешь с ним сторговаться?

- Не сторговаться. Поставить ультиматум. У Амори есть синдикат на Ближнем Востоке – нелегальные поставки оружия и кое-что еще. Либо покушения на тебя прекратятся, либо от того, что он выстраивал все эти годы, камня на камне не останется. Поверь, ему будет что терять.

- А что скажут в твоем Интерполе? – помолчав, спросила я.

На лице Жозефа что-то дрогнуло, но тут же это выражение сменилось насмешливым, почти жестким:

- Боишься, не предъявлю ли я тебе счет за свои жертвы? Не волнуйся, mon enfant chéri, не предъявлю. Ты ничем мне не обязана, да и не такие уж это жертвы... Никто ничего не узнает. А если и узнает, то предпочтет промолчать.

От безразлично-холодного тона, которым он произнес последние слова, у меня поневоле пробежали мурашки по коже. Обхватив колени руками, я подняла голову и посмотрела на него в упор:

- Кто ты такой, Жозеф? Кто ты на самом деле?

- Я? – Он присел на подлокотник кресла напротив меня и задумчиво улыбнулся. – Хороший вопрос. Наверное, самый честный ответ на него сейчас – я человек, который больше всего на свете боится, что тебя не станет. Давай исходить из этого, Лоренца. А все остальное – просто неважно.

- Опять неважно? Ты каждый раз уходишь от ответа, как будто издеваешься надо мной!

- Я не издеваюсь. Просто другого ответа у меня для тебя нет. Это тоже одна из тех вещей, которые ты должна сделать сама. А я тем временем буду заниматься тем, что в моих силах. Например, защищать тебя от Амори.

- Но ты не можешь его найти! И не хочешь помогать мне – хотя я-то как раз могу это сделать!

- Мне кажется, мы это уже обсуждали. – Он нетерпеливо дернул головой. – Если ты думаешь, что я изменил свое мнение, то нет: я не дам тебе пойти на такой риск.

- Это мое право – решать, рисковать мне или нет!

- А мое право – не потакать твоим играм в русскую рулетку! Хочешь потерять рассудок? Или превратиться в овощ, раз уж это тебе не удалось в Антерсельве?

- Это еще не доказано, – зло сказала я. – В прошлом году эта штука уже начинала слабеть: я ведь что-то вспомнила – жаль, никому не успела рассказать, что. Может быть, теперь ее вообще не существует. Но ты даже не хочешь это проверить! Знаешь, еще немного, и я начну думать: а хочешь ли ты вообще поймать этого своего бывшего приятеля?

- Что? – Жозеф стремительно поднялся с подлокотника. – Что за бред! Ты что, в самом деле думаешь, я пытаюсь оградить его от тебя, а не тебя от него?

- А что еще мне думать?

- Что твоя паранойя хватила через край! – с гневом бросил он, садясь в кресло. – Давай-ка объяснимся раз и навсегда: я с радостью покончу с Амори при первой же возможности. И «с радостью» в данном случае – это не преувеличение. Но я не собираюсь платить за это удовольствие твоей жизнью, тебе ясно? Черт возьми, почему тебе даже в голову не приходит, что тебя можно спасать ради тебя самой, а не из какого-то расчета?

- Может быть, потому что за последний год я слышала слишком много лжи и слишком мало правды, – отрезала я. – И даже теперь, когда ты, кажется, перестал лгать – во всяком случае, очень на это надеюсь, – ты в половине случаев просто молчишь. И я не знаю, союзник ты мне или снова играешь в какую-то игру.

- Я не играю, Лоренца. И да, я твой союзник – раз уж это все, что мне теперь остается. Поэтому на правах союзника позволь тебе напомнить: не всегда есть смысл рисковать головой, идя напролом, если существует менее опасный путь – пусть даже он будет длиннее. Тебе это не кажется разумным?

- Не кажется! Потому что пока ты будешь идти своим длинным путем, я успею испугаться очередных выстрелов и подожгу еще кого-нибудь!

Жозеф с иронией приподнял бровь.

- Полагаешь, если блок Амори столкнет тебя в психоз, тебе будет легче себя контролировать? Вспомни, в тот единственный раз, когда я отправил тебя его искать, ты выдала паническую атаку.

Я выругалась себе под нос. Проклятье, Жозеф прав: об этом я не подумала. С другой стороны, когда я листала в лабиринте альбом Лальманов, мне хоть и было страшно, но не настолько, чтобы с этим нельзя было справиться...

- Он способен почувствовать, когда его ищут в лабиринте?

- Не знаю. Но вполне возможно. Впрочем, можешь провести эксперимент: попробуй найти в лабиринте меня. Мы с Амори в этом смысле довольно похожи.

Я прищурилась.

- И о причинах этого сходства ты мне, конечно же, ничего не расскажешь?

- Нет, mon enfant chéri, не расскажу. – Вздохнув, он поднялся с кресла. – Прости, но мне уже пора идти, Лоренца. Мой длинный путь нельзя оставлять надолго, да и у тебя, кажется, уже нет сил меня выносить. Береги себя и будь осторожна: чем меньше потрясений для твоей психики, тем легче тебе будет собой управлять. Если я вдруг тебе понадоблюсь... Впрочем, даже если и не понадоблюсь, нам все равно придется встретиться в Невшателе.

- В Невшателе?.. – растерянно переспросила я и тут же почувствовала, как заливаюсь краской: господи, я совсем забыла о разводе!

Sugnu cu tia, amuri miu, nun ti lassu mai<3>...

Я – твоя тень и не оставлю тебя, что бы ни случилось...

Взяв себя в руки, я сглотнула некстати образовавшийся комок в горле.

- Когда?

- Двадцатого декабря, через три недели. Проверь телефон – Морель наверняка уже оставил тебе сообщение. И не беспокойся насчет своего огня: я же говорил тебе, что ты контролируешь себя гораздо лучше, чем ты думаешь. Занимайся «Милосердием», не мешай своим людям тебя охранять, и все будет хорошо. – Он взялся за ручку двери и вдруг снова обернулся: – Да, и вот еще что...

- Что?

Я с ожиданием смотрела на него.

- Если тебе когда-нибудь предложат дирижировать «Дон Жуаном» – лучше откажись.

- Но ты же говорил...

Жозеф улыбнулся своей странной улыбкой – одним уголком рта, насмешливо и серьезно одновременно.

- На всякий случай, любовь моя. Просто на всякий случай.

И вышел, закрыв за собой дверь.

***

Примечания

<1>. «Я вернулся, я с тобой».

<2>. В первоначальной редакции «Дон Жуана», поставленной в Праге в октябре 1787 года, опера заканчивалась смертью Дон Жуана и нравоучительным секстетом, который исполняли остальные персонажи. В более поздней версии, которую Моцарт создал для премьеры в Вене в мае 1788 года, секстет отсутствует.

<3>. Я с тобой, любовь моя, я тебя никогда не покину...