пока тебя нет

Дверь захлопнулась.Коротко, буднично. Как и должно быть, когда человек просто уходит на пару дней — не в другую жизнь, а в соседний город.

Но в груди у Адель что-то съёжилось.

Данил поцеловал её в висок, как всегда. Обнял чуть дольше, чем обычно. Протянул:— Всё будет нормально. Пиши, если что. Звони в любое время.И ушёл.

Три дня.Всего три дня.Ничего страшного. Правильно?

Первые часы были почти комфортными.

Тишина.Кофе, сваренный в любимой турке.Её плейлист, который она включала только когда была одна — нежные фортепианные дорожки, гитара, чуть грустный Lo-fi.

Она устроилась на подоконнике с планшетом, сделала пару набросков сцены из книги. Да, немного писала. Даже удивилась — неужели... спокойно?

Но в голове уже где-то жила мысль:«Ты просто отвлекаешься. Всё ещё впереди.»

К вечеру стало хуже.Пустая квартира начала звучать иначе. Стены, которые обычно грели, стали гулкими.Её привычные движения вдруг перестали иметь вес — готовить одной оказалось слишком тихо, чай казался не таким вкусным, а плед не таким тёплым.

Она посмотрела на диван, где обычно лежал Данил, пока читал.На его носки, оставленные у кровати.На его чашку. Его рубашку, брошенную на спинку стула.

Все эти «следы его присутствия» вдруг стали болезненными маркерами отсутствия.

Она почувствовала, как внутри начинает нарастать что-то знакомое. Страх, замаскированный под грусть.

«Ты опять одна. Вот он уехал — и что, если не вернётся? Что, если вдруг осознает, как ему хорошо без тебя? Что, если ему не хочется спешить обратно?..»

На следующий день Адель проснулась слишком рано.Свет ещё был серым, холодным. Пустота рядом на кровати будто придавила. Она потянулась инстинктивно — и не нашла его. Только подушка. Только одеяло.

Она надела его толстовку — ту, что пахла им — и долго сидела в тишине кухни, уставившись в окно.Дождь. Серый город. Трещина на стекле, которую они собирались заклеить.

Она поймала себя на мысли:

«А если он сейчас с кем-то разговаривает и не вспоминает обо мне?»

Сама мысль была не его вина, но пришла легко, как старая подруга.

Это и было самое страшное. Что она привыкла так думать. Что больной сценарий был не исключением, а базовой прошивкой.

Данил написал ей в обед. Прислал фото с площадки, где они все были уставшие, но весёлые. Снял для неё короткое видео, как оператор засыпает на кресле.Добавил: «Скучаю. Как ты?»

Она прочитала.Набрала ответ — и удалила.Набрала снова. Удалила.В итоге просто прислала смайлик и:

«Нормально. Всё хорошо.»

Но всё было не хорошо. Просто она не знала, как говорить, что скучает так сильно, что будто задыхается.

Вечером она включила фильм, но не смогла сосредоточиться.Поставила чайник — забыла про него.Пыталась читать — перескакивала глазами с фразы на фразу.

Внутри было ощущение, будто ты потеряла что-то очень важное, но не помнишь что именно.

А потом пришла мысль:

«Ты просто стала неудобной. Слишком тревожной. Он уже устал от твоих 'ты меня любишь?'. Он уехал и, возможно, впервые дышит по-настоящему.»

На третий день она почти не ела.

В голове крутились сцены из прошлого.Тот первый, болезненный парень — с которого началась её неуверенность. Как он появлялся и исчезал. Как она была то нужна, то нет.Он называл её «солнышко», пока она не начинала чего-то хотеть. Тогда — «слишком чувствительная».Он исчезал, когда ей было плохо. Возвращался — когда ему становилось скучно.

«Ты слишком эмоциональная. Ты не даёшь свободы. Ты зависимая.»

Она тогда думала, что это любовь.Сейчас она знает — это была ловушка.

Вспомнился и второй. Добрый, хороший.Но слишком холодный. Без желания быть рядом.С ним она молчала о чувствах, потому что боялась обидеть.Предложила остаться друзьями — и он согласился так быстро, что внутри что-то оборвалось.Оказалось, он уже ушёл задолго до того, как она это поняла.

Адель подошла к письменному столу.Открыла пустую страницу и начала писать. Без плана. Просто — чтобы вынести это из себя:

«Когда ты рядом, мне спокойно. Но когда ты уезжаешь, все мои демоны возвращаются. Я слышу в голове, что тебе надоест. Что ты устанешь. Что ты решишь, что я сложная. Неинтересная. Не весёлая. Что я не для праздника. Я — про обыденность. А вдруг ты захочешь снова огня? А я — чайник и мягкий плед.»

Пальцы дрожали, но она продолжала.

«Мне страшно быть собой. Потому что раньше, когда я была собой — меня бросали. Меня оставляли. Сначала обнимали. Потом — игнорировали. Сначала я была "любимая", потом — "зачем ты опять с этим?"»

Она отправила письмо... самой себе. Сохранила в черновиках.Потом легла. Заснула под пледом. С его толстовкой. В обнимку с тревогой.Но — заснула.

Утром Данил вернулся.С моросящим дождём на капюшоне, с усталыми глазами, с бургером из придорожного кафе — «ты ж не ела толком, наверняка».

Он зашёл. Увидел её на кухне.Она встала. Они не говорили.Он просто подошёл и обнял. Так долго, что время будто бы замерло.

И впервые за эти дни она не заплакала. Потому что чувствовала не печаль. А возвращение. К себе. К нему. К настоящему.

Конечно. Ниже — развернутый внутренний монолог Данила, описывающий его чувства к Адель, его боль от её боли, растерянность и осторожное осознание, что **он не может быть её терапией**. Это глубокий эмоциональный слой — с любовью, уважением и взрослением:

Данил не знал, как это правильно назвать.Они ведь были вместе — по-настоящему. Жили вместе. Дышали почти в такт. У них были свои шутки, свои ритуалы, свои точки соприкосновения. Он знал, где у неё шрам от детской травмы. Она знала, какой чай он пьёт, когда болеет.

Он  любил её. Без громких фейерверков, но до самых костей. И всё же... иногда рядом с ней он чувствовал себя беспомощным.

Он видел, как она уходит в себя. В её взгляде менялся фокус — будто она на секунду проваливалась в какие-то другие воспоминания. Туда, где его не было. Где он не мог дотянуться. Где жил кто-то другой — с чужими словами, чужими руками и чужими ранами.

И он знал:Он не тот, кто её ранил. Но он тот, кому теперь приходится смотреть, как она кровоточит.

Иногда она спрашивала:

— А ты точно меня любишь?

И он отвечал:— Конечно.

Без раздражения. Без отмашки. Но с каждым разом внутри него что-то дрожало.

Не потому что он уставал.А потому что он понимал, что она ищет в нём не просто подтверждение любви — она ищет доказательство своей ценности. И это был тот вопрос, на который он не мог дать исчерпывающий ответ. Потому что ответ должен рождаться внутри неё, а не в его голосе.

Он начал замечать: она часто смотрит в его сторону не потому что хочет увидеть — а потому что проверяет, не исчез ли он.

Как будто он — не человек, а фантом, который может рассеяться в любой момент.И это ранило. Не её вина — он знал. Но боль от этого меньше не становилась.

Он не знал, как помочь ей. Он читал. Слушал подкасты. Искал статьи. Он спрашивал себя:

«Может, я что-то делаю не так? Может, я как-то не так держу её, не так смотрю, не в тот момент обнимаю?»

Но в глубине он понимал:

«Это не про меня. Это про то, что с ней случилось до меня.»

Он не хотел быть её спасательным кругом. Не потому что не хотел спасать. А потому что спасательные круги — временные. А он хотел быть с ней навсегда. А вечно тащить за собой её боль — это не про любовь. Это про зависимость.

Он не хотел говорить напрямую: «Иди к психологу». Не потому что не считал это важным — наоборот. Он сам однажды проходил через терапию. Но он знал: если её туда направит он — это будет как приговор. Как признание, что с ней "что-то не так".

Адель была слишком чувствительной к таким вещам. Он не хотел быть ещё одним голосом, который говорит ей, что она сломана. Она не была сломана. Она была — испуганная. Израненная. Но сильная. По-своему. И красивая в этой своей уязвимости.

Но всё же, иногда, когда он уходил утром на съёмки, а она просто лежала на кровати, обнимая его подушку, с потухшим взглядом — ему становилось страшно.

«А что, если я не смогу удержать её на плаву? Что, если однажды она просто... утонет в себе?»

Он знал, что любит её. Безусловно.Но он также знал, что любовь — не замена терапии. Он мог быть рядом. Мог обнимать, выслушивать, говорить, что она красивая, умная, настоящая. Но если внутри неё жил голос, который твердил обратное — она должна была научиться заглушать его сама.

Он мечтал, чтобы однажды она проснулась и сказала:

— Знаешь, я хочу попробовать терапию.Без боли. Без стыда.Просто — чтобы стало легче.

И тогда он бы ответил:

— Я с тобой. Во всём. Но это — твой путь. И ты справишься.

Пока же — он просто оставался рядом. Смотрел, слушал, чувствовал. И верил: любовь не исцелит, но даст почву, на которой исцеление станет возможным.