на случай, если всё закончится

Сначала это казалось временным. Чем-то, что вот-вот закончится — как затянувшиеся каникулы или съёмный отпускной домик, в котором живёшь неделю-другую и знаешь: чем бы уютно ни было, придётся уезжать. Но дни шли, и Адель оставалась. А он — был рядом. И всё вокруг будто бы складывалось слишком хорошо, чтобы это было правдой.

Они начали жить вместе.

Не просто ночевать друг у друга, не просто таскать зубные щётки и запасные футболки — жить. С общим холодильником, с разделённым пледом, с одними тапками на двоих, потому что он всегда забывал свои где-то на съёмках, а она — просто любила его тепло.

Просыпаться вместе.Всклокоченные волосы на подушке. Его рука, по привычке, обнимающая её за талию, даже во сне. Тёплое дыхание в шею. Утренний хрипловатый голос, полусонный поцелуй в висок, и неизменное:— Уже девять, любимая, вставай...

Адель просыпалась в этой тишине и чувствовала, что «всё в порядке».Именно это пугало её больше всего.

Пару месяцев назад она не могла оставаться наедине с собой дольше получаса — в голове начинался какой-то странный гул. Он был не звуком, а ощущением. Нарастающее беспокойство, будто бы что-то упустила, где-то ошиблась, кому-то не понравилась. Иногда она не могла сидеть спокойно на месте. Ходила из угла в угол. Иногда — просто лежала в кровати, уставившись в потолок, чувствуя, как внутри всё сжимается от неопределённости.

Так было почти всегда после её прошлых отношений. Отношений, которые оставляли не синяки — вмятины на душе. Когда её любовь к партнёру была как горячее железо — больно касаться, но отпустить страшнее. В тех связях она растворялась до потери себя. Поэтому, когда всё рушилось — и рушилось всегда — она оставалась с пустыми руками. Без себя. Без кого-то рядом. Без ориентиров.

С Данилом всё иначе.

Она это знает. Он не манипулирует, не требует, не шантажирует молчанием. Он может быть уставшим, может быть раздражённым, но никогда — жестоким. Он не давит. Он слушает. Иногда — не сразу понимает, но старается. Они растут рядом. Медленно, по-детски осторожно. Иногда стукаются лбами, как неуклюжие птенцы. Но стараются — каждый по-своему.

И всё же, просыпаясь утром рядом с ним, в полном тепле и безопасности, она иногда сжимается внутренне. Не от него — от своей головы.

Потому что каждое утро может быть последним.

Она знает, как устроена её психика. Знает, как подсознание готовит её к разрыву, даже если ничто не предвещает беды. Оборонительный механизм— так однажды назвала это терапевт. Она учится жить с этим. Но каждый раз, когда Данил уходит на съёмки, а она остаётся одна, всё вокруг будто бы шепчет: «Привыкай. Это снова будет твоя реальность».

Но она не хочет этого.Она хочет, чтобы это — с ним, с его голосом, его носками, брошенными в угол, его руками, тянущимися к её щеке во сне — было навсегда.

Она любит, как он касается её плеча, проходя мимо. Как он смеётся в голос, когда она рассказывает глупый сон. Как тихо включает чайник, когда видит, что она грустная. Как ставит кружку на стол, молча, без слов — просто, чтобы быть рядом. Как не паникует, когда она плачет.

Она любит его за то, что он — спокойствие, не потому что в нём нет тревог, а потому что он с ними не воюет.

Но она не может избавиться от ощущения, что всё слишком хорошо. А значит — закончится.

На съёмках она теперь чувствует себя свободно. Ей не нужно быть яркой, смешной или идеальной. Она может просто быть. Читать, слушать музыку в наушниках, болтать с командой, писать новые заметки для книги. Она не чувствует себя брошенной, даже если он весь день занят.

Это и пугает:— Когда всё хорошо, я не понимаю, сколько это продлится.

Эта мысль не уходит. Она не показывает её ему — он не виноват. Она улыбается, целует его перед сном, прячется в его футболке, дышит его запахом. Но где-то в глубине всегда лежит заготовленная мысль: «Что, если он тоже уйдёт?»

Не потому что он хочет, не потому что обманет.Просто... потому что все уходят.

Иногда она смотрит на него и пытается запомнить — как выглядит его лицо, когда он читает, или как он щурится от утреннего света. Как пахнет его шампунь. Как звучит его шаг. Она словно архивирует его — на случай, если останется одна.Как будто готовит себе подушку безопасности. Запас чувств. Запас памяти. На выживание.

И всё же она не уходит.

Она остаётся.В его руках. В этих утрах. В общих завтраках. В уютных вечерах. В этих тихих, маленьких «мы», которые строятся из ничего — из взгляда, жеста, недоеденного круассана.

Она боится. Но она любит. И каждый день старается выбрать не страх, а его.

— Ты чего молчишь? — спрашивает он однажды, лёжа рядом, чуть приподняв голову на локте.

Она смотрит на него.На свои страхи, которые он разбирает по кусочкам, не замечая.

И шепчет, почти нечаянно:

— Просто счастлива.— Это ж хорошо.— Да, только... страшно.

Он улыбается и целует её в висок.

— Я тоже боюсь. Но давай бояться вместе.

И в эту ночь она засыпает не просто в его объятиях.А в безопасности.

Хоть и с тревогой, но — рядом с тем, кто остаётся.Вот только тревога не знает, как это — «остаться». Она не уходит на паузу. Она просто прячется на время. Затаивается. И возвращается.

Иногда — вечером. Иногда — прямо среди смеха.А иногда она пробуждается в Адель посреди ночи, когда Данил, уставший, дышит размеренно рядом, а ей вдруг кажется, что всё это не навсегда.

Она поворачивается к нему и шепчет:

— Ты меня любишь?

Он почти не просыпаясь, прижимает её ближе.

— Конечно. Очень. Засыпай.

Она закрывает глаза, но ответ не заглушает мысль: «А если завтра ты не скажешь этого?»Так, несколько раз в неделю, она спрашивает снова. Не потому что не верит ему, а потому что не верит себе. Своему праву на любовь. Своей «нормальности». Своей возможности удержать это счастье.

Когда Данил рядом — она в безопасности. Он как якорь.Но как только дверь захлопывается, и он уходит на съёмки, на встречи, в кафе с друзьями — ей становится тяжело. Не потому что она ревнует.А потому что внутри неё, словно по расписанию, встаёт хриплый голос из прошлого:«Ты ему надоешь. Это просто вопрос времени.»

Данил чувствует, что с ней что-то происходит. Он чуткий. Он смотрит внимательно, задерживает взгляд на лице чуть дольше обычного. Иногда спрашивает:

— Что с тобой?

Она улыбается, отводит глаза:

— Всё нормально.

Она не врёт. Просто не знает, как объяснить, что её тревога — это как комната, в которой она живёт. И просто открыть окно в этой комнате — не значит сразу выйти из неё.

Но в одну из таких тихих ночей, обнявшись под пледом, она всё же решается. Он смотрит на неё долго. Как будто ждёт.

— Мне сложно говорить об этом, — начинает она, сжав ладони. — Но ты должен знать. Просто... чтобы понять, почему я такая. Почему я боюсь.

И она рассказывает. Без пафоса. Без драматизма.Просто рассказывает, как жила в этом страхе — годами.

Первый парень.Они были вместе четыре года. Циклично. Мучительно. Он был захватывающий. Харизматичный. Умел зажечь. С ним было весело — до тех пор, пока она ему не надоедала.

Он уходил. Возвращался. Всегда сам. Когда хотел. Она жила от цикла к циклу. Любовь, боль, возвращение. Новая надежда. И снова обрыв.

— Он был тем, кто будто бы держал в руках выключатель. Я загоралась — только когда он включал. А потом — погасала. И каждый раз, когда мы расставались, я была уверена, что не выживу. Потому что с ним было хотя бы как-то. А без него — вообще ничего. — её голос дрожал, но она продолжала. — Он заставил меня почувствовать, что я неинтересная. Глупая. Никакая. Не нужна. Я была... запасной. Для него, и постепенно — для себя.

Самое страшное было не тогда, когда он уходил. А тогда, когда возвращался, а она позволяла.

Последний раз рассталась она. Она уже ничего не чувствовала — ни надежды, ни обиды. Просто усталость. Пустоту. Он даже не спрашивал, где она. Ему стало безразлично. И она выбрала — себя.

Ночь после разрыва она проплакала, свернувшись на полу. Неделю не могла есть.Месяцы потом не позволяла себе даже думать о новых отношениях. Она боялась самой себя— той, которая позволяет себя так ломать.

А потом был второй.

— С ним всё начиналось как дружба. Очень искренне. Мне казалось, вот, наконец. Всё будет ровно. Без страстей, но стабильно.

Сначала всё было тепло. Мягко. Уютно. Они не жили вместе — и это её устраивало.Но спустя два с половиной года всё стало... размываться. Он стал не злым — а пустым. Уставшим. Отстранённым. Он не обижал — просто исчезал, даже когда был рядом. Он не хотел говорить. Не хотел делиться. Он отдалялся, и чем больше он отдалялся, тем сильнее она вцеплялась.

— Я снова стала зависимой. Потому что сначала он был добрым. И я думала — значит, я виновата, раз что-то изменилось. Я старалась — и снова не получала. Я опять стала молчать, чтобы не мешать. Опять стала удобной.

Когда она предложила остаться друзьями — он согласился. Без раздумий. Без боя.Это сломало её сильнее, чем крики.Он согласился легко. Как будто она — просто кто-то, с кем можно попить кофе, если время будет.

— Я ушла от него совсем только потому, что не могла быть рядом и знать, что мне там ничего не светит, — сказала Адель, глядя в темноту. — И вот тогда... я была одна. Совсем.

Молчание.Тепло его руки. Тихое, почти невесомое.

— А потом был ты.

Она не хотела новых отношений.Данил был для неё просто человек. Приятный. Надёжный. Он не требовал внимания. Он не давил. Он не кричал. Он не играл в «тебя слишком много».Он просто был.

И за это она сначала привязалась, а потом — влюбилась.

Но любовь больше не была у неё связана с радостью. Она была всегда с прицелом на боль.

— Я думаю, ты уйдёшь. Не потому что ты плохой. А потому что мне так привычнее. Я жду этого. Я убеждаю себя, что надо подготовиться. Что это — вопрос времени.

Она не смотрит на него. Боится, что в его взгляде будет... усталость. Или жалость. Или страх.Но в нём — ничего из этого.Он просто молча слушает. Не перебивает. Не пытается «починить». Только обнимает. И говорит тихо:

— Спасибо, что рассказала.

Адель не становится легче сразу.Но в этой фразе есть всё, что ей нужно. Принятие. Пространство. Тишина, в которой можно не бояться своих страхов.

Она знает, что должна работать с этим.Что не может перекладывать на него ответственность за чужие раны.Она знает, что любовь — это не броня, а доверие. Что нельзя жить, репетируя расставание, пока ты ещё любим.

Но всё, что она может — это оставаться. Каждый день. Снова и снова. Несмотря на прошлое. Несмотря на голос внутри. Несмотря на сценарии, написанные чужими руками.

Потому что, может быть, на этот раз всё по-другому.

И она очень, очень хочет в это верить.