Глава 6

Сознание вернулось не плавно, а ворвалось в реальность, как прыжок в ледяную воду. Сперва – хаос звуков: гул неразборчивых голосов, скрежет стульев, далекий телефонный звонок. Потом – физическая агония: голова раскалывалась, будто череп сжимали тисками, каждая мышца ныла от онемения и неудобной позы. И наконец – ослепляющий удар: луч яркой лампы, направленный прямо в лицо, и за ним ощущение тяжелого, неотрывного взгляда. Я зажмурилась, пытаясь укрыться, но свет прожигал веки.

Открыв глаза, я поняла: это не больница и рядом никого нет. Серая, безликая комната отдыха в полицейском участке. Черный кожаный диван, на котором я лежала, пах пылью и чужим потом. Кофейный автомат в углу булькал с тоскливой регулярностью. Меня привезли сюда, как вещдок, бросили на этом диване. Спасибо, хоть не в камеру предварительного заключения сразу. Чувство унизительной беспомощности сжало горло. Я с трудом поднялась, кости скрипели, суставы горели. Разминка помогла телу, но не разуму. Мысли метались, как испуганные птицы в клетке: вспышка молнии, алый цвет на мраморе, черный конверт, лепестки... Эдриан... его последняя, прощальная полуулыбка... и имя, которое резало сердце: «Беатрис».

Вышла в коридор – броуновское движение синих мундиров. И сразу же – фигура, целенаправленно движущаяся на меня. Коренастый, крепко сбитый мужчина с лицом боксера на пенсии. Спокойная маска, но в движениях – скрытая пружина, готовность. Бейдж гласил: Брэдли. Имя щелкнуло в мозгу. Звонок Ллойду. «Мой друг, офицер Брэдли. Машина в сервисе...» Вот он, тот самый «друг». Где Ллойд? Моя попытка собрать обрывки памяти в картину была прервана его властным жестом.

— Детектив Аддамс, — голос был ровным, профессиональным, но под слоем нейтральности чувствовалась стальная нить. — Я детектив Брэдли. Прошу проследовать за мной. Обсудим события на Вронг—авеню, 25. — Не просьба. Приказ.

Чувство, будто пол провалился под ногами. Сидеть здесь, под подозрением, ощущать на себе оценивающие, недоброжелательные взгляды коллег Брэдли – это был новый, уровень ада. Я опустилась на жесткий стул в маленькой, душной допросной, стараясь держать спину прямо. Надо взять инициативу. Хотя бы тень контроля.

— Где детектив Говерман? — голос сорвался, хриплый от невыплаканных слез и напряжения. — Почему меня не отвезли в больницу? Я была без сознания!

— Милочка, вы здесь не задаете вопросы, — как нож, разрезая напряженную тишину, в дверях возникла женская фигура. Голос – острый, знакомый до боли, пропитанный ядом и горем. Виолетта Кроули. Сестра Эдриана. Ее лицо – искаженная маска ненависти. Глаза, обычно теплые и смешливые, теперь пылали холодным огнем обвинения. Она смотрела на меня не как на человека, а как на гадину, раздавившую самое дорогое. Конфликт интересов? Для Ви, потерявшей брата, таких понятий не существовало. Мир рухнул во второй раз. Я сидела, сжавшись в комок, чувствуя, как под грузом ее взгляда рассыпается даже тень былой уверенности. Перед ней я была виновата уже просто за то, что дышала, пока он лежал мертвый.

— Проигнорируйте детектива Кроули, она здесь не по делу, — Брэдли бросил на нее взгляд, в котором смешались раздражение и что—то вроде жалости. Но не выдворил. Его рука – большая, грубоватая – легла поверх моей, судорожно сжатой в кулак на столе. — Лора, вы можете отказаться от дачи показаний, но это усугубит ваше положение. Расскажите, как все было. — Его прикосновение стало последней каплей. Я резко одернула руку, как от ожога. И слова полились сами – рваные, сбивчивые, пропитанные страхом: зловещий звонок "старика", несуществующая улица, страх, чердак, фото с надписью... Выстрел... Тело... И черный конверт, из которого высыпались темные, бархатистые лепестки «Черных Бетти». При этих словах Виолетта вздрогнула всем телом – ведь именно она когда—то, смеясь, сказала брату: «Только Черные Бетти подойдут такой дерзкой и непредсказуемой, как твоя Трис!». Удар ниже пояса. По ее памяти и моей.

Брэдли делал пометки в блокноте, его взгляд скользил по мне, как скальпель по ткани – аналитический и недоверчивый. Верит ли он хоть слову? В моменте это кажется неважным. Единственное, что горело в мозгу:

— Ллойд Говерман. — Я заставила себя произнести имя четко, впиваясь взглядом в Брэдли. — Где он? Что с ним? – повторила я, когда он лишь отложил ручку и медленно закрыл блокнот.

— На сегодня достаточно. Оставайтесь на связи. Мы еще поговорим. — Он встал и вышел, оставив меня наедине с ледяной волной отчаяния и ненавистью Виолетты. Я посмотрела на дверь, но ее уже не было. Словно испарилась.

В комнате для вещдоков, рядом с моим жалким рюкзаком, из которого предательски торчал лом – немой свидетель моей глупости, стояли Элиза и Джонатан Говерман. Их безупречные, дорогие костюмы выглядели абсурдным, чужим пятном в этом мире серости и боли.

Джонатан шагнул ко мне так близко, что я почувствовала запах дорогого лосьона после бритья и... горящий гнев. Его привычная сдержанность, его "медитативный порядок" испарились. — Ты позоришь агентство, — прошипел он, его голос был низким, опасным, как рычание. Его рука впилась в мое запястье с такой силой, что кости затрещали. — Что за идиотская выходка? И Ллойда втянула в эту мясорубку! Где он?!

— Поедешь с нами, — голос Элизы перебил его, как ножницами. Гладкий, спокойный, но лишенный всякого тепла. Ее глаза – голубые льдины – скользнули по мне. — Отдохнешь. Придешь в себя. Твою квартиру... — она сделала микроскопическую паузу, — в данный момент инспектируют. – «Отдохнешь» звучало как «будешь под контролем». «Инспектируют» – как «вывернут наизнанку». Но сил сопротивляться не было. Я была пустой, разбитой куклой, способной лишь кивнуть.

Их дом казался увеличенным офисом «Только детективы» стерильно—белые стены, черные ставни, геометрическая строгость линий. Величие, которое не восхищало, а подавляло. Я еле волочила ноги по безупречно отполированному паркету, живот сводило от пустоты и нервного спазма. Гостевая комната наверху оказалась роскошной тюрьмой: огромная кровать с идеально застеленным бельем, гигантский телевизор на противоположной стене, собственная душевая. Роскошь, которая не грела душу, а подчеркивала одиночество. Ужин уже ждал меня в комнате, будто говорящий: «За свои глупости надо расплачиваться». После безвкусной курицы я включила в душе почти кипяток, пытаясь смыть с кожи липкий налет страха, пыли особняка, полицейского участка и... незримого присутствия смерти. Пар застилал все, но не мог смыть образ Эдриана.

Вышла, закутавшись в слишком большое, пушистое полотенце. На кровати, аккуратно сложенные, лежали чистые вещи: мягкие хлопковые брюки, серый свитер. Я машинально поднесла свитер к лицу. Пахло чужим, но знакомым порошком... и едва уловимо, почти призрачно – его одеколоном. Ллойда. Волна неожиданного, острого тепла и щемящей тоски накрыла с головой. Где он? Что с ним? Жив ли? Этот запах, такой неуместно родной в этой чужой, холодной крепости, стал последней надломившейся соломинкой. Я прижала свитер к груди, тихие, беззвучные слезы потекли по щекам, впитываясь в мягкую ткань. Плакала не только за Эдриана, не только за себя. Плакала за эту хрупкую, невысказанную связь, оборванную выстрелом в темноте. За Ллойда, который был где—то там, один. За наше разбитое агентство. За все.

Глубокая ночь. Я лежала на чужой кровати, уставившись в потолок, обернувшись в свитер Ллойда, как в последний щит от безумия. В доме царила абсолютная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем дорогих часов где—то внизу. И вдруг – тихий, но отчетливый скрежет гравия под окном. Сердце врезалось в ребра, замерло, потом заколотилось с бешеной частотой. Не полиция. Не Говерманы. Что—то... другое. Я бесшумно скатилась с кровати, подкралась к окну. Тяжелая портьера была почти недвижима. Я отодвинула ее ровно на сантиметр.

Внизу, в узкой полосе света от уличного фонаря, прислонившись к стене дома, стояла фигура. Сгорбленная, дышащая с трудом. Ллойд. Лицо, обычно такое контролируемое, было искажено гримасой боли. Одна рука прижимала пальто к левому боку, на котором даже в полумраке было видно обширное, темное, маслянистое пятно, медленно расползавшееся — кровь. Его дыхание было частым, прерывистым, со свистом. Он лихорадочно озирался, его взгляд сканировал тени сада – искал погоню? Вычислял путь к спасению? Его пистолет был зажат в другой руке, ствол смотрел в темноту.

Не думая, на чистом инстинкте, я отодвинула тяжелую раму окна. Тихий скрип прозвучал, как выстрел в тишине. Ллойд вздрогнул, его пистолет мгновенно навелся на источник звука. Увидев мое лицо в проеме, он не расслабился. Его глаза – широко раскрытые, полные боли, усталости и немого вопроса: «Почему? Зачем?» – встретились с моими. Я жестом, резким и четким, показала вниз: Забирайся. Быстро.

Казалось, минула вечность. Он собрал последние силы, с трудом оттолкнулся от стены, поднялся по стремянке, стоявшей рядом и поднял окно выше. Я отступила. Он ввалился в комнату, тяжело рухнув на колено у окна, едва не теряя сознание от бессилия. Запах ворвался вместе с ним: медная сладость крови, едкий пороховой дым, кислый пот. Этот коктейль смешался с успокаивающим ароматом его одеколона на свитере. Он захлопнул окно, прильнул ухом к стеклу, затаив дыхание. Ни звука снаружи. Только наше прерывистое дыхание нарушало тишину.

— Где ты...? — начала я шепотом, но он резко мотнул головой, прижав палец к губам. Его взгляд скользнул по мне, по свитеру, который был на мне велик. Что—то мелькнуло в глубине его обычно нечитаемых глаз. Он с трудом выпрямился, скинул темное, мокрое от дождя пальто. Под ней – светлая рубашка, теперь ярко—алая на левом боку.

— Аптечка, — прохрипел он, голос был сухим, надтреснутым от боли и напряжения. — Есть?

Я кивнула, зная педантичность Элизы. Нашла в ванной профессиональную, набитую до отказа аптечку – как в лучших клиниках.

Он сел на краю холодной белоснежной ванны, закусив нижнюю губу до крови, когда я осторожно приподняла пропитанную кровью рубашку. Рана зияла ниже ребер – неглубокая, но длинная, словно от удара ножом или осколком. Кровь сочилась ровно, упрямо. Руки у меня дрожали, но пальцы помнили алгоритм: антисептик, жгучая боль, на которую он лишь глухо застонал, запрокинув голову; кровоостанавливающая губка и тугая, давящая повязка из эластичного бинта. Он не кричал. Только вздрагивал при каждом прикосновении, его горячее дыхание обжигало мою шею, когда я наклонялась. В эти минуты в крошечной ванной исчезли подозрения, "старик", убийство, Говерманы. Остались только хрупкая, немыслимая близость двух людей, его мучительная боль и мои дрожащие руки, пытающиеся ее остановить. Когда я затягивала последний узел, его пальцы – ледяные, липкие от крови – ненадолго сомкнулись вокруг моего запястья. Не чтобы остановить, а как молчаливую благодарность. И признание связи.

— Он... почти попался, — прошептал он, когда самая острая боль, казалось, отпустила. Голос был хриплым, выжатым. — Убийца. В маске. Как тень... Ушел через черный ход в сад. Я... нагнал его спустя 5 кварталов.. но он... был быстрее... достал нож... и выронил это. — Он полез в карман, порванных брюк, с трудом достал старую, дешевую "раскладушку" с разбитым экраном.

Он протянул телефон мне. Устройство было липким. Я нажала кнопку. Разбитый экран вспыхнул тусклым светом. На нем горело: 1 НОВОЕ СООБЩЕНИЕ. От НЕИЗВЕСТНОГО НОМЕРА. Кровь отхлынула от лица. Я открыла его. Текст горел на экране, как язва:

«Привет, Беатрис. Уютно устроилась в позолоченной клетке своих благодетелей? Эдриан заплатил за твое неугомонное любопытство. Ллойд заплатит кровью за свою настойчивость. Обоих на смертный круг свела ты. Ирония Черных Бетти тебя повеселила? Они цвели в ту ночь, когда ты потеряла всё. P.S. Забинтовала своего рыцаря? Мило. Скоро понадобится больше бинтов.»

Сообщение было отправлено ровно полчаса назад. Когда Ллойд, истекая кровью, только подходил к дому.

Ледяной ужас сковал меня, проник в каждую клетку. Он знал. Всегда знал. Где мы. Что мы делали. Что происходит сейчас. Он видел нас насквозь, играл, как марионетками. Ллойд увидел мой немой крик ужаса, прочитал его в моих глазах. Его рука, холодная и слабая, легла поверх моей, все еще сжимающей зловещий телефон.

— Не... не верь ему, — прохрипел он, но в его глазах, помимо боли, читалась та же догадка о тотальном контроле врага.

Помогла Ллойду подняться. Он оперся на меня всей тяжестью, шатаясь, как пьяный. Мы медленно, шаг за шагом, добрались до кровати. Он рухнул на нее с глухим стоном, глаза мгновенно закрылись. Адреналин отступил, оставив тело во власти шока, боли и глубочайшего истощения. Он провалился в тяжелое, беспокойное забытье.

Я стояла над ним, глядя на его бледное, осунувшееся лицо, на повязку, сквозь которую уже проступал тревожный алый цвет. Запах крови смешивался с запахом его одеколона на моем свитере, создавая дурманящий, трагический коктейль.

Хрупкость. Она была повсюду. Во мне, сжимающейся внутри от ужаса. В нем, беспомощном на кровати. В нашей ситуации, висящей на волоске. Но в этой хрупкости, под гнетом осознания тотальной слежки и абсолютного превосходства врага, что—то внутри меня сломалось. Не страх. Не надежда. Сломалось терпение. Сломалась покорность судьбе.

Я тихо подошла к своему рюкзаку, который Говерманы, видимо, сочли не стоящим внимания – просто сумкой с хламом. Отстегнула пряжку ремня. Знакомым, отработанным движением, пальцы сами нашли скрытое тонкое, отполированное до зеркального блеска лезвие. Оно холодно блеснуло в тусклом свете, пробивающемся сквозь щель в шторах. Я сжала острие, ощутив знакомый, успокаивающий вес и холод металла. Это не было яростью. Это было кристальным решением.

Хватит прятаться, Беатрис, – пронеслось в голове, и имя уже не резало, а звучало как боевой клич. Хватит быть пешкой в чужой игре. Они хотят войны? Хотят крови? Хотят правды? Я посмотрела на спящего Ллойда, на его окровавленную повязку. Они ее получат. Начнем с того, кто прячется за анонимными номерами и чужими смертями. Начнем вместе. Лезвие легло в ладонь, как продолжение руки. Хрупкость осталась. Но теперь в ней закалялась сталь.