Завтрак в постель...)

⸻

Я проснулась от шороха. Сначала — полусонного, как скрип половиц. Потом — мелодичного, обезоруживающего. И уже без сомнения — это был его голос, тонкий, дерзкий, юный, тот самый, что щекотал нервы и когда-то будил войну между нами.

«Просыпайся, я принёс тебе завтрак в постель...»Я открыла глаза. Он стоял над кроватью с подносом — на нём чашка крепкого латте, тарелка с блинами (в форме сердечек, естественно), и маленький йогурт — всё по нему: он даже придумал цветную соломинку.

— Завтрак в постель? — только и смогла выдохнуть я, больше от удивления, чем чувства. Этот жест был смешнее и трогательнее любого дорогого подарка.

— Завтрак в постель, завтрак в постель... — продолжал он лукаво, напевая, отводя уголок глаз к соломинке — той, что он вставил сам.

Я рассмеялась. Словно разрывалась батарея, впервые дала ток.

— Ты серьёзно? Латте?

— Латте и немного свободы — как в старые добрые. Помнишь? Kриспи и Pussykiller? Я тогда точно так же мог тебе забить телефон смсками, песнями... только любил не знал как сказать.

Он сел рядом, потрогал мою щеку кофейным паром и мягко улыбнулся.

— Ты хорошо спала, ведь я спел колыбель... тебе колыбель — я спел колыбель.

Там, где его песня снилась мне раньше как сон, теперь стоял он — человек, который может сочинить даже рэп для наших детей, но не боится быть сентиментальным при мне.

— Ты немного многословен, — усмехнулась я, — но я всегда падала на песню.

Он взял мою руку и прижал её к губам.

— Ты — моя главная песня, — сказал он.

Я подумала о том, как впервые он появился в школе на скейте, в своей кожанке и кроссах, как мы — дети, враждовали друг с другом из‑за мелочей: он выкатывал мой мяч, я вставляла мне штырьки — было не сосчитать. Судьба свела нас по расчёту, по плану чужих — а теперь мы по-прежнему дерёмся, толкаем друг друга, но уже за любовь, не за разряд или внимание. И всё‑таки — он загладил все эти годы.

— Ты опять всё превращаешь в песню, — сказала я, — как же так — расчётный брак превратился в такую... тёплую историю?

— Мы умеем удивлять, — ответил он, — когда у нас обоих есть ещё молодость в крови. И ответственность. И любовь. И... немного жгучей страсти.

Я притянула его к себе.

— Ты забыл напоминать детям: «Если обидите маму, я вас найду».

Он рассмеялся, поцеловал меня над запястьем.

— Обещаю, что завтра спою им рэп. А сейчас давай съедим этот грешный завтрак в постель... и не будем торопиться.

Мы вдвоем ели, болтали, спорили — как будто были теми же подростками на скамейке, но теперь в уютной спальне, без агрессии, но с тающей в глазах отголоском бала — бала, который назывался жизнь.

Я вспомнила: как часто он бросал мне вызовы в школе, как мы соревновались в сочинениях, как он крал мою закладку и писал на ней поэму — и всё это смешивалось в этом завтраке, который он принёс мне, потому что хотел удивить. Потому что хотел, чтобы я проснулась с мыслью: «Так, это мой человек».

— Мне кажется, — сказала я, касаясь блина пальцем, — что мы наконец свободны. Свобода — это не дети, не слова. Это — мы. Можем спать рядом, петь песни, есть блины и быть собой. И всё это рядом.

Он посмотрел на меня с нежностью — и в его взгляде было подтверждение:— Свободны. И любимы. Одновременно.

Я вздохнула:— Иногда думаю, что мы построили друг друга — между враждой, расчетом, войнами и любовью.

Он улыбнулся, откусил кусочек и сказал:

— Я — всё ещё Pussykiller. Но теперь я король твоего сердца.

Мы оба засмеялись. И в смехе — вся забота, весь флер страсти, вся их прошлая и настоящая жизнь. Он изменился. И я изменилась. И мы вместе — снова.

⸻