Ураган на двоих

Мне казалось, что я просто заснула на секунду.

Просто моргнула. Просто обронила голову на подушку, и тело обмякло, как ткань после бури. И вдруг — будто бы изнутри черепа кто-то сорвал покров сна, с криком, разрезающим не только ночь, но и мою душу:

— ААААААААААААААААААААААААА!!!

Где-то справа раздался второй вопль. Почти в унисон. Двуголосая симфония зова.

Я резко приподнялась на локтях. Тело отозвалось болью в спине, ногах и где-то между лопатками — будто само материнство сковало меня в свои оковы. Волосы прилипли ко лбу, глаза горели — опухшие, тяжёлые, как будто я плакала во сне. Я глянула на часы.

4:17 утра. Момент, когда реальность и безумие сливаются в одно целое.

— Они опять... — выдохнула я в ночь, голосом, которому не хватило ни гнева, ни энергии на настоящее возмущение.

Повернулась к Саше — и на секунду подумала, что он исчез. Но нет. Он уже стоял у кроватки, раскачиваясь с дочкой в руках. Его лицо было теневым силуэтом от лампы в углу, а движения — отточенные, как у хирурга в экстренной операции.

Второй младенец ревел так, будто его кто-то отлучил от самого смысла бытия. Или как минимум, забыл поменять подгузник вовремя.

— Принцесса №1 требует молока, — устало выдохнул Саша, глядя на меня взглядом ветерана войны. — Принц №2 просто... ненавидит мир. Особенно в четыре утра.

Мой смех прозвучал как хриплый кашель. Я попыталась вылезти из кровати. Ноги были как ваты, живот откликнулся болезненным стягиванием — послеродовая реальность не знала жалости.

— Дай сюда бунтаря, — прохрипела я. — Я попробую уговорить его не разрушать вселенную.

Он с благоговейной осторожностью передал мне нашего сына. Красный, как варёный рак, с микроскопическими кулачками и мимикой, способной победить в драматическом конкурсе. Его лицо было смесью страдания, ярости и абсолютной уверенности, что всё зло в этом мире сосредоточено на нём.

— Почему у него такие мощные лёгкие? — спросил Саша с выражением одновременно ужаса и восхищения. — Это же незаконно.

— Потому что он твой, — пробормотала я, прикладывая его к груди. — Громкий, упёртый, с дьявольской харизмой. А она — моя. И, если быть честной, хотя бы даёт два часа перерыва между истериками.

Я перевела взгляд на дочку. Она лежала в его руках, почти спокойно, но с выражением лица, которое, будь оно взрослым, означало бы: «Вы оба — мои подданные».

— Она — мафия в розовом, — сказал Саша. — Только делает вид, что ангел. Смотри, как смотрит на меня. Как на слугу в её замке.

— Удивительно, но я узнаю в ней твою мать, — устало хихикнула я.

Саша содрогнулся, как будто я плеснула на него святой водой.

— Нет. Только не это. Пусть она будет кем угодно, хоть пираткой, хоть ведьмой, только не похожей на мою маму

⸻

Раньше я думала, что мы устаём. Что бессонные ночи, сессии, работа, скандалы и примирения — это тяжело.

Наивная.

Это было до.До них.До того, как наша жизнь раскололась, как чётко проведённая черта на асфальте: до рождения близнецов и после.

Теперь я знала: раньше мы просто жаловались.А теперь — выживали. С любовью, да. Но всё равно выживали.

Стиральная машина гремела круглосуточно, словно бешеный барабанщик. Памперсы лежали в каждой комнате, как тайные арсеналы выживания. У нас были бутылочки в ванне, на подоконниках, под диваном — я однажды нашла одну в холодильнике, рядом с банкой маринованных огурцов, и даже не удивилась.

Утро начиналось не с кофе, а с проверки подгузников.Полдень — с попытки поесть одной рукой.Ночь — с молитвы, чтобы хотя бы один из них дал поспать час.

Мои волосы были вечно собраны в пучок, который держался, кажется, только на силе отчаяния. На футболке — молочные пятна и блёклое воспоминание о былой эстетике. Я перестала стесняться. Спала, где придётся. Ела стоя. Плакала в душе. И всё равно — каждый раз, когда прижимала их к себе, чувствовала, как внутри всё наполняется светом.

Я не была идеальной матерью. Часто чувствовала себя раздавленной, уставшей, на грани. Но даже в эти моменты — я была счастлива.Без условий. Без "но".Просто... счастлива.

И Саша...Он был рядом.

Иногда — молча.Иногда — ворча.Иногда — засыпая с открытыми глазами, с малышом на груди.

Иногда — с шуткой, которая спасала нас от полного выгорания.

Однажды ночью, когда оба ребёнка наконец-то уснули — одновременно, — мы сидели на полу, спиной к стене, укутавшись в один плед. Я была в его футболке — огромной, с вытянутым воротом. Саша держал мою руку, и мы просто молчали. Слушали, как мир, наконец, не кричит.

— Они такие разные, — сказала я. — Он — как ураган. Она — как яд. Спокойный, точный, холодный.— А оба — наши, — тихо ответил он, и я почувствовала, как в груди сжимается что-то тёплое.

— Думаешь, у него уже есть план побега? — усмехнулась я.— Он смотрел на перила кроватки, как на что-то, что можно преодолеть.— А она?— Она смотрела на меня, будто хочет, чтобы я сам туда залез и стал её троном.

Мы рассмеялись. Тихо. Уставшими голосами, но искренне. Смех был нужен, как кислород.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

Я задумалась.

— Уставшей. Сумасшедшей. Грязной. Несовершенной.Пауза.— И любимой.

Он поцеловал меня в висок.

— Я чувствую себя идиотом, который думал, что мафия — это сложно. Вот это — сложно. И... прекрасно.

⸻

Иногда всё происходило будто в каком-то сюрреалистичном сне.

Мы сидели на диване — я с дочкой на груди, он с сыном. Оба младенца, наконец, затихли. Я уже почти не чувствовала ног — они затекли от долгого сидения, и всё же боялась шевельнуться. Даже вдохнуть громко. Потому что тишина — это была новая форма роскоши. Драгоценность. Сокровище.

Мы смотрели друг на друга через полумрак комнаты. Только ночник в углу мерцал мягким, медовым светом.

— Сколько мы уже не спали? — шепнула я, стараясь не разбудить дочь.— Кажется, пятнадцать лет, — так же тихо отозвался он. — Хотя, может, вечность. Я потерял чувство времени.

Я усмехнулась, почти беззвучно. Губы слегка дрогнули — всё, на что хватило сил.

Саша выглядел так, будто его только что вытащили из-под обломков вселенной. Носки разного цвета. Майка с пятном чего-то... неопределённого. Но он держал сына крепко, осторожно, словно тот был сделан из стекла. Или золота.

И в его взгляде было то, что невозможно объяснить.

Это был не огонь привычного гнева, не холод расчёта, не игра власти. Нет.

Это была тишина.

Мягкий свет. Глубокая тёплая тишина, в которой рождалась любовь.

Я почувствовала, как внутри всё дрожит. От усталости, да. Но и от чего-то большего. От осознания, что этот мужчина — мой. Что мы уже другие. Не те, кто когда-то женились по приказу, по боли, по обстоятельствам. А те, кто смотрят друг на друга сквозь сон, сквозь бессилие, и всё равно — с любовью.

Иногда я даже боялась, насколько сильно это чувство.

⸻

А однажды ночью...

Я проснулась от чего-то необычного. Не от крика. Не от плача.

А от... музыки.

Нет, не музыки. Мелодии. Без слов. Как будто кто-то пел не голосом, а душой.

Я встала, босиком прошла по холодному полу до детской, едва касаясь руками стены, чтобы не потерять равновесие от слабости.

И застыла у двери.

Саша сидел в кресле. В его объятиях — сын. Маленький, сморщенный, красный, но уже мирно спящий.А Саша... пел.

Тихо. Едва слышно. Как будто не хотел, чтобы даже стены его слышали. Просто звуки — не слова. Мелодия, как колыбельная, спетая сердцем.

Я стояла в тени, не двигаясь. И чувствовала, как внутри что-то сжимается. Медленно, нежно. Как будто я заново влюбляюсь — не в мужчину, которого знала, а в нового, которого сама же и родила вместе с нашими детьми.

Этот Саша был другим.

Не мафия. Не холод. Не командир.

А — отец.

Мой.

Их.

Настоящий.

Он гладил малыша по спинке, шептал какие-то ласковые глупости, и на его лице было то, что я не видела никогда — покой. Тот, что приходит только тогда, когда ты точно знаешь: ты — на своём месте. Там, где должен быть. С теми, кого любишь.

И я не зашла. Не сказала ни слова. Только стояла.И...Плакала.Тихо.Потому что это был самый прекрасный звук, который я слышала в своей жизни.

⸻