Запись 2. Гость.

Я не помню, какая сегодня дата. Знаю лишь, что время уже близится к трём часам пополудни. Рабочий день пока был наполнен стандартной рабочей рутиной: замена бесконечных ценников, пробивание бесконечных покупателей на кассе, выкладка бесконечного товара на бесконечные полки, выслушивание бесконечной ругани от бесконечно добрых покупателей насчёт того, что это именно я их обманываю на деньги, именно я привёз не тот товар, именно я виноват во всём, что они смогут вспомнить. Удобно, наверное, сваливать свою вину на обслуживающий персонал любого заведения. Ты забыл кошелёк дома? Это виноват водитель маршрутки, на которой ты приехал! Ты развёлся с женой? Это виновата та симпатичная официантка в ресторане! Ты отравился дешёвой продукцией? Это лично продавец подсыпал тебе яд, чтобы ты мучился! Очень удобная позиция... Впрочем, я рассуждаю слишком резко, надо бы помягче, а то ещё и за это будут винить. Тоже, конечно, забавная черта современности: винят не за безответственность, не за ложь, а за правду и запрос на справедливость.

Однако, не о том я должен сейчас писать. Куда важнее сейчас зафиксировать события минувшей ночи, пока они не выветрились из памяти. Непрекращающееся стучание в окно, светящиеся зелёные глаза, тёмная фигура, взломавшая замки и вошедшая в мою квартиру. Всё это промелькнуло где-то на грани между жизнью и фантазией, явью и сном. Дверь наутро оказалась заперта, впрочем, фигура вполне могла закрыть её за собой. Раз она умеет открывать дверь ко мне домой, значит она должна уметь её и закрывать, верно?

Я стараюсь рассуждать спокойно, хотя душу переполняют эмоции. Возможно, внешнее спокойствие и держащийся на соплях скепсис подпитывается недосыпом. Из-за того, что заснуть мне удалось очень поздно, я поспал всего несколько часов – и всё равно проспал. Успел разве что выпить утренний кофе, после чего со всех ног помчался на работу. Однако на то, что дверь действительно заперта, я успел обратить внимание. Равно как и на то, что в квартире исчез приторный запах, до того полностью её удушавший.

Что же случилось после того, как я прекратил свои ночные записи и затаился под одеялом? Как сейчас помню медленные, мощные шаги, но не от тяжести их источника, а от его властности. Сквозь хилую тканевую преграду я чувствовал, как он пытливо осматривает мою комнату, как его зелёные глаза рыщут в поисках ведомой ему одному цели. Неведомый гость обошёл всю мою небольшую квартирку, а затем, по всей видимости, уселся прямо рядом с раскладным диваном, на котором я сплю. Он дышал... Даже не дышал, а скорее сопел, шипел... Казалось, что у изголовья висит гадюка, готовая в любой момент броситься на меня и впрыснуть смертельный яд.

Последним, что случилось наяву, если это можно назвать явью, был шёпот. Неизвестный прошептал глубоким, величественным, пробирающим голосом загадочную фразу, перевод которой мне неизвестен, так как банально не существует языка, на котором можно было произнести тот набор звуков. Однако я прекрасно понял, что то была именно фраза, причём угрожающая, обещающая некую суровую расправу – настолько яркой интонацией подчеркнул гость свои слова. За прошедшие семь рабочих часов у меня уже поистёрлось из памяти точное звучание таинственной фразы, но она была похожа на что-то вроде этого: «Фельар агирра гах».

Пробормотал себе под нос. Это бросило меня в дрожь. Эта фраза как нельзя лучше походит на мой выдуманный язык! Впрочем, мои эстетические звуковые потуги нельзя назвать языком, я не великий Толкин, создавший языки, на которых можно действительно говорить. Я скорее придумал некоторые принципы, по которым некие наделённые смыслом звуки можно соединять в красиво звучащие сочетания. Впрочем, не в этом ли смысл любого языка?

Я без понятия, что значит та фраза. И откуда та тёмная фигура узнала про мой язык? Я не верю, что существует кто-то, настолько глубоко вникнувший в моё творчество. С другой стороны, может мне показалось? Может это всё-таки был плод моего воображения? От обилия мыслей кружится голова и упускается смысл написанного, так ещё и недосып.

Рабочий день идёт спокойно, хоть и клонит в сон. Из-за этого стараюсь не сидеть, а стоять за кассой. На днях одна женщина уже написала жалобу в контролирующие инстанции. Написала, что я сплю на рабочем месте, а значит, я ужасный, плохой, меня непременно нужно штрафовать и всячески наказывать. Я же, видимо, так много зарабатываю, чтобы меня штрафовали?

Такая беспощадная работа очень эффективно деморализует. И не даёт тебе продохнуть, осознать, что ты, на самом деле, медленно гниёшь заживо. И, как заведённый, повторяешь одни и те же словесные конструкции:

– Доброе утро! ... О, отличный кофе, может возьмёте к нему печенье по акции? ... Ну а может шоколадку? ... Нет? – очень зря... Пакет-то вам будет нужен? ... Карта нашего магазина у вас есть? ... Угу, прекрасно ... С вас шестьсот пятьдесят два рубля, оплачивать будете картой? ... Наличными, хорошо ... Ой, а у вас поменьше денежки не найдётся, у меня всё очень плохо с мелкими купюрами, с трудом сдачу наберу? ... Спасибо огромное, замечательно! ... Да, всего доброго!

Из-за того, что повторяю одно и то же, совершаю одни и те же действия, я деградирую. Рабочие дни слились в один большой, непрерывный марафон безумия. Высасывающий время, жизненные силы, надежды и перспективы, эта работа – единственный мой источник средств к существованию. Справедливо ли это? Видимо, справедливо. По крайней мере, надо в это верить. А то жить не хочется.

– Доброе утро! ... Да, конечно, скажу, давайте сюда ... Так, эта штучка у нас стоит сто семьдесят девять рублей ... Да, пожалуйста.

Очень хочется перемен. Хочется, чтобы в жизни произошли перемены. Чтобы вся эта опостылевшая и выматывающая рабочая рутина резко завершилась, а впереди забрезжил рассвет известности, благосостояния и успеха. Впрочем, кто я такой, чтобы на такое рассчитывать? Не гений литературного слога и глубокой мысли, уж точно. Такие находят признание исключительно слишком поздно, когда уже нет запаса времени на жатву заслуженного успеха. А то и вовсе после смерти. Да, как правило, после смерти. Про них ещё вспоминают: «О был гений, о был человек! А теперь всё, он потерян для нас, а ведь сложись судьба иначе, какое бы наследие он нам оставил!»

– Доброе утро! ... Пакет нужен? ... Карта? ... Хорошо, прикладывайте ... Всего доброго, хорошего дня!

Приятно, когда попадаются удобные покупатели. Быстро оплачивают всё банковской картой, забирают то, что им надо, и не трясутся над каждой копейкой. Впрочем, времена такие, что скоро каждый начнёт над своими копейками чахнуть. Деньги превращаются в фантики шустрее, чем в самом дивном фокусе. Кто в этом виноват? Разумеется, продавцы. Это мы обесценили деньги, из-за чего хлеб теперь стоит не сорок рублей, а семьдесят при официальной инфляции в девять процентов.

– Доброе утро! ... Пакет нужен? ... Большой можете взять под кассой, вам сподручнее будет его достать ... Наша карта? ... Отлично ... Чек нужен? ... Хорошо ... К оплате восемьсот двадцать четыре рубля ... Угу ... Сдача двадцать шесть рублей – и чек ... Всего доброго!

Впрочем, даже приятные покупатели не могут изменить всей деструктивности такой работы. Поэтому, собственно, почти никто и не идёт в продавцы. Все понимают, что эта работа высосет из тебя душу, подотрётся твоими нервами, похитит бесконечные дни и связанные с ними перспективы из твоей жизни. Поэтому никто здесь не работает. Поэтому меня здесь и взяли. Я нужен там, куда никто не пошёл. Все пошли в успех? Я пошёл в неуспешность. Все пошли в достаток? Я пошёл в выживание. Все пошли на вершину общества? Я пошёл в...

– Доброе утро! ... Восемьдесят четыре рубля ... Всего доброго!

Перечитал то, что написал выше. Забавно, как элегантно резко всплывшие в памяти фразы встроились в ладное автобиографическое повествование. В некоторой степени, здесь ты становишься роботом. Ты, как машина, нажимаешь одни и те же кнопки, говоришь одни и те же фразы. Что особенно ужасает: практически вся работа стала такой. Неважно, куда ты пойдёшь, везде ты будешь безвольной частью полностью автоматизированной системы. И если ты только посмеешь не быть безропотно вертящейся шестерёнкой, тебя выкинут – и ты умрёшь от голода, не имея возможности себя прокормить. Неудивительно, что от ужаса перед такой перспективой десятки миллионов сограждан начинают пить. Пить много. Пить самозабвенно при первой же возможности.

Я и сам не исключение. Был период, когда мог неделями заливать израненную депрессией душу дешёвым фруктовым вином. Валяться на полу среди пустых бутылок, заливаясь слезами и катаясь на карусели спиртного головокружения. Периодически читаю писателей и литературоведов, которые романтизируют чужой и собственный алкоголизм. Я же себя презираю. Та страница моей жизни, равно как и её отголоски в настоящем – это чёрное пятно, бездна позора, разверзнувшаяся на моём рассудке и сердце. Может написать об этом историю?

Должен покаяться: помимо ароматного кофе на дне кружки сегодня было налито несколько десятков граммов виски. Да, от этого слегка кружится голова и пьяный рассудок так и норовит не сдержать эмоций при встрече с очередным «добрым» покупателем, но то был единственный, как мне кажется, способ унять дрожь и трепет после встречи с моими ночными гостями. Речь идёт даже не о чёрной фигуре, свободно расхаживавшей по моей квартире. Речь идёт о снах, что посетили меня сразу после того, как фигура ушла, а я смог забыться в царстве Морфея.

Первый сон поначалу вызвал у меня эстетический восторг. Я оказался на краю крыши гигантского бетонного небоскрёба. Во все стороны от меня к самому горизонту простирались лабиринты крыш точно таких же небоскрёбов, растворяясь в серых пасмурных небесах, нависших над сей антиутопической картиной. Да, этот пейзаж способен пробудить тревогу, но в то же время он почему-то восхитил меня. Невероятный простор абсолютной серости – кто бы мог подумать, что такое скрывает в себе странную, противоестественную красоту? Ни намёка на зелень, одни лишь серые тучи и такой же серый бетон – и всё равно красиво!

Так бы я и любовался оттенками серого, как вдруг почувствовал сильный толчок в спину – и именно тогда понял, что стоял на самом краю. Не удержав равновесия, я тотчас по инерции шагнул вперёд – и шагнул в пустоту. Чувство падения во сне всегда вызывало у меня паническую дрожь. Невозможно поверить, что кто-то способен разочароваться в жизни настолько, чтобы добровольно ощутить подобное не во сне, а в реальности. Видеть, как серый, но освещённый пасмурным небом, простор сменяется мраком теней, прячущихся у подножия бесконечно высоких небоскрёбов. Ощущать, как ветер свистит в ушах. Чувствовать пронизывающий холод. В последний миг осознавать, как много ты не успел и как именно ты мог решить все свои проблемы, даже если они казались тебе неразрешимыми. Полёт в один конец, после которого никогда не будет второго шанса. Только осознание собственного полного поражения, внушающего тебе ужас, несравнимый ни с чем.

Стоило мне столкнуться с мрачной поверхностью – и я уже начал задыхаться не от плотных воздушных слоёв, бьющих в грудь, а от густого дыма. Разомкнув веки, я обнаружил себя в полыхающем здании: повсюду гремел огонь, пожирающий пространство вокруг меня. Но даже не перспектива сгореть заживо меня ужаснула: я слышал визг. Предсмертные стоны и крики полов, стен, потолков – все внутренности дома молили огонь о пощаде, но тот неистово продолжал своё пламенное пиршество, издавая сытный треск. Паника, подпитываемая неукротимой жалостью к полам, стенам и потолку, зародилась во мне и пробила меня на слёзы. Обжигая руки, я принялся прорываться сквозь бушующее пламя и отдирать почерневшие щепки, стремясь спасти крупицы дома – и спастись самому. Визг становился всё громче. Мольбы о спасении разрывали ушные перепонки, слёзы и густой, непроглядный дым, душили с той же силой, с какой любая девушка жаждет расквитаться с оскорбившим её честь бывшим молодым человеком.

Когда огонь поглотил меня вместе с обречённым домом, я, обожжённый и морально разбитый, осознал себя лежащим на бумаге. В ноздри ударил приторный запах, но будучи во сне я не смог провести параллели с произошедшим буквально перед погружением в царство ночных видений. Я разомкнул заплаканные глаза: книги. Меня окружало неисчислимое множество книг и листков бумаги. Они хаотично валялись на полу, сгруппировывались в высокие стопки, забирались в книжные шкафы. Те, в свою очередь, взмывали бесконечно вверх и простирались бесконечно в разные стороны. Хотя тогда в восприятие резко врезалось, что само понятие «бесконечно» чрезвычайно мало и незначительно по сравнению с увиденным мною. Грандиозная библиотека или архив с неисчислимым количеством книг, живущих своей жизнью – плывущих где-то в вышине, собирающихся в завихрения, перелистывающихся под воздействием незримых умов, выискивающих в них сокровенные тайны.

Превозмогая жжение в руках, я прополз к ближайшему стеллажу, а вернее будет сказать, стене из книг. Только здесь я заметил, что каждая книга была в чёрном переплёте, с гадкими склизкими узорами, постоянно вибрирующими и ползающими по поверхности обложек и корешков. По злой иронии сновидений, осознание чего-то настолько неестественного и отвратительного не удержало в узде моё любопытство: я осмелился протянуть руку и дотронуться до одной из книг. Потянув ту с полки, я смог различить еле проступающие сквозь склизко извивающийся узор руны, значение которых понял и не понял одновременно. Зато что я точно смог понять, так это возникновение жуткого рокота где-то за спиной.

Я не осмелился осмотреть того, кто за мной погнался. Моей силы воли хватило лишь на то, чтобы вскочить и броситься прочь по бесконечной книжной галерее, отбросив жуткий фолиант в сторону. Рокот настигал меня, он был всё ближе, я чувствовал, как неведомая тварь уже тянет ко мне свои бескостные конечности...

В торговом зале какой-то грохот. От воспоминаний и этого грохота мороз по коже. Кажется, это что-то упало с полки.

Нет, это упала сама полка!

Я слышу крики!

Что там такое?

Я в лесу. Мне холодно. Я вижу свои каракули в тетрадке только благодаря фонарику. Собственно, у меня нет ничего, кроме фонарика, дневника и ручки. Я не знаю, где я. Я не знаю, как отсюда выбраться.

Руки дрожат. Из-за этого сложно сохранять аккуратность почерка, хотя странно, что я так принципиально к этому отношусь при таких-то обстоятельствах.

Магазина, где я работал, больше нет. Можно, наверное, этому обрадоваться. Но то, что способствовало его уничтожению, вызывает холодный трепет, ещё более холодный, чем зимний лес, в котором я сейчас очутился.

Когда я вышел в торговый зал, я увидел человека. Неизвестный силой мысли расшвыривал стеллажи с товаром, а следом принялся швырять покупателей и моих коллег. Тела летали под потолком, как банки с консервированной свеклой, также смачно превращаясь в багровые кляксы при столкновении со стальными опорами крыши. Возможно, я описываю такую ужасную картину слишком поэтично, но это лишь потому, что даже такая разруха меркнет перед тем, что я увидел лишь несколько минут спустя.

Неизвестный у меня на глазах превращал в труху столь удручавшее меня рабочее место, пока не повернулся в мою сторону. Я не разглядел деталей его лица, но ощутил, как оно приняло хищный оскал. Человекоподобный монстр поднялся в воздух с такой же лёгкостью, с какой дети отправляют в полёт бумажный самолётик, после чего с жутким рёвом полетел в мою сторону.

Я тотчас бросился к эвакуационному выходу – тот как раз был по левую руку от меня и по всем нормативам безопасности должен был быть всегда открыт. Однако, как и многое в нашей стране, нормативы часто шли лесом, когда речь заходила о сохранности личной собственности. Именно поэтому дверь не захотела поддаваться, отрезая мне возможность эвакуироваться из здания при очевидно аварийной ситуации.

Монстр уже приближался.

С трудом сохраняя самообладание, всхлипывая от панического ужаса, я бросился обратно в подсобку – там, в дальнем конце помещения, был ещё один служебный выход на улицу, через который мы обычно принимали новый товар. Небольшие размеры дверей не остановили преследователя: тот с неистовой яростью проломил листовой металл, из которого были сооружены стены, и продолжил свой безжалостный полёт.

Вздрагивая от грохота, дрожа от паники, я начал трясти дверь, ведущую на улицу, во все возможные стороны. Когда дверь наконец-то открылась, я, не раздумывая, сделал шаг наружу.

И именно здесь случилось то, что затмило весь тот кошмар, что я лицезрел до этого. За дверью оказалась не заснеженная зимняя улица, а небо. Чёрное январское небо в нескольких километрах над землёй. Одного моего инстинктивного шага было достаточно, чтобы я обнаружил себя стремительно летящим вниз – без парашюта и какой-либо дополнительной амуниции. Всё в той же майке, корпоративной жилетке, спортивных штанах и кроссовках – одетый совершенно по-летнему, я тогда прорезал потоки зимнего воздуха, содрогаясь от страха, растерянности и мороза, пронизывающего до самых костей.

Прищурившись, я попытался понять, где именно я падаю. Сквозь неожиданную ночную тьму я разглядел огни промышленной зоны, а если быть конкретнее – нефтезавода, одного из крупнейших в стране и самого стратегически значимого в моём родном регионе. Я летел ему навстречу, пронзая десятки метров в секунду, как вдруг в поле моего зрения попало совершенно немыслимое: целая стая огнедышащих чёрных виверн сделала круг вокруг нефтезавода и начала поливать его своим пламенным дыханием. Сотрудники НПЗ, словно бы, были готовы к чему-то подобному и принялись расстреливать жутких тёмных ящеров из зенитно-ракетных комплексов, чем вызывали в небе огненно-рыжие фейерверки.

Яростные всполохи зениток, не менее отчаянные струи пламени из пастей виверн – всё это завертелось вокруг меня. Чувство восторга, ужаса, эстетического восхищения и благоговейно трепещущего воображения: всё это преисполнило моё сердце. На долгие десятки секунд я забыл, что пронзаю воздушную гладь и несусь напрямик к своей смерти, ожидавшей меня при соприкосновении с незыблемой земной твердью. Уворачиваясь от воздушных всполохов, я необратимо приближался к окончанию своего полёта и как бы я ни пытался маневрировать, я не имел ни одного шанса избежать того, что ждало меня в конце. Сон, посетивший меня недавней ночью, стал реальностью. Я зажмурился.

И именно так я оказался здесь. Как только мне показалось, что мне наступил конец, всё, что я ощутил – это вездесущий влажный холод. Я сижу в снегу, вокруг меня сосны и ели. На мне всё та же майка, разве что жилетка превратилась в куртку, а кроссовки – в зимние ботинки. То и дело с разных сторон доносятся волнительные шорохи: то лесная живность, пытающаяся за ночное время наверстать упущенное за день, испуганно прячется по кустам и сугробам. Я совершенно один.

Моей психике свойственно преувеличивать грядущее и испытывать стресс в момент предположения возможного исхода. Тогда же, когда ужасное уже случилось, я удивительным образом сохраняю хладнокровие и воспринимаю любую жуть, как изначально предначертанное событие. Будучи писателем, мне значительно проще воспринимать любые жизненные препоны, как обыкновенное сюжетное испытание, призванное проявить мои исключительные навыки, либо привить мне новые, доселе невиданные, способности.

Я понятия не имею, какие способности мне может привить то сюжетное обстоятельство, в котором я оказался. Мороз. Лёгкая одежда, промокшая от снега. Сам снег, тускло отражавший жалкие отголоски лунного света, прорывающегося через толщу облаков. Жуткие шорохи лесных обитателей. Забавно, что я крайне любил видеоигру, помещающую тебя в подобные обстоятельства. Примечательно, что разработчики на экране загрузки прямо писали, что их игра – не гайд по выживанию и не способна помочь выжить в дикой зимней среде. Иронично, что так и оказалось. Я совершенно не имею понятия, что мне делать дальше, и на сколько мне хватит батарейки в фонаре. Куда мне идти? Где спастись от холода? А ведь ещё чертовски хочется спать... Кажется, что я не спал уже несколько дней...

Шорох. Я слышу шорох и хруст снега. Это очень похоже на шаги. Где-то справа.

Может выключить фонарик? Но тогда моя нервная система окончательно не выдержит...

Человек! Ко мне приближается силуэт человека! Это его шаги!

Он заметил меня? Я держу фонарик так, чтобы он не палил меня раньше времени. Неизвестно, что за человек может ходить по лесу в столь позднее время.

Он всё ближе.

Он смотрит на меня.

У него светящиеся зелёные глаза...