Глава 23. Кэтрин приехала в Нью Йорк.

Снег ложился на плечи мягкими, хрупкими хлопьями, таял на тёплой ткани пальто, скатывался по воротнику, оставляя влажные следы. Воздух был горьким, холодным — и идеально подходил для затяжки. Я шла медленно, выпуская дым, который растворялся в ночной пустоте Нью-Йорка, будто никогда и не существовал. Мир тоже растворялся вокруг — звуки машин становились глухими, свет фонарей расплывался в туманной дымке. Казалось, город дышит вместе со мной: тяжело, устало, прерывисто.

В голове снова всплыло то имя — Кол. Его слова. Его предложение. Его попытка спасти меня от самой себя. Лекарство... Если бы я тогда остановилась, выслушала?.. Я усмехнулась, затягиваясь глубже. Бред. Я представляла, какой стала бы — бесцветной, дрожащей, слабой. Человеческой. Некрасивой до боли. Жалкой. Не мной. Глупости...

Я присела на холодную скамейку, провела пальцами по обледеневшей деревянной планке, почувствовала, как лёгкие сжались от очередной, слишком глубокой затяжки. Серебристый дым вышел изо рта вместе с усталым выдохом. Несколько секунд — и я услышала запах раньше, чем увидела источник. Железо. Тепло. Сладкая, густая нота свежей крови.

Я подняла голову.

По тротуару, шатаясь и почти заваливаясь на стены, брёл парень — молодой, бледный, с распахнутыми глазами. Вся его шея была залита кровью, она стекала по воротнику, тёмная, липкая, хлещущая с каждым шагом. Он пытался идти быстрее, но ноги едва держали. Он смотрел вокруг, в панике, в отчаянной, почти животной надежде. До больницы — километры. Он этого ещё не понимал, но уже чувствовал.

Он подошёл ближе, почти рухнул передо мной, хватаясь за воздух холодными пальцами.

— Простите... вы не могли бы... отвезти меня в больницу?.. — прошипел он, сжигая остатки своего голоса.

Я медленно поднялась. Провела взглядом по пустой улице. Никого. Ни одной души. Тишина, которую я чувствовала кожей.

Уголок моих губ дрогнул.

— Вам она не понадобится, — сказала я мягко, почти ласково.

Он моргнул, пытаясь понять. Слишком поздно. Я позволила себе улыбку полностью — тёмную, хищную. Под кожей под глазами вспыхнули и вздулись вены. Клыки прорезали десну привычным, тёплым толчком.

Он успел только расширить глаза.

Я шагнула вперёд и вцепилась зубами в его шею. Прокусив кожу легко — как бумагу. Кровь хлынула мне в рот горячей волной, обжигая, успокаивая, наполняя. Его тело дрогнуло, но не вырвалось — сил не было ни на страх, ни на сопротивление. Он оседал на меня, таял в моих руках, пока сердце ещё билось, всё тише, всё неровнее.

Я пила долго, неторопливо, смакуя каждую секунду. Чувствуя, как жизнь уходит из него медленно, вязко. Как становится легче мне и тяжелее ему.

Когда сердце замолчало, я отпустила.

Он рухнул на асфальт, как пустая оболочка. Я провела языком по губам, слабо улыбаюсь от насыщения. Наклонилась — собиралась убрать тело куда-нибудь подальше, к мусорным бакам или под лестницу, но... передумала.

Я просто распрямилась, поправила пальто, стряхнула снег с плеч и пошла прочь, оставляя труп посреди пустой улицы.

Пусть находят. Пусть смотрят. Пусть боятся.

Мне совершенно плевать.

******

Крик Ребекки ударил по дому, как треск разбитого стекла — звонко, злобно, нетерпеливо. Я сидел в кабинете, перебирая бумаги, пытаясь сосредоточиться, но её голос прорезал тишину резче любой тревоги. Сжав пальцы на висках, я поднялся, раздражённо выдохнул и последовал за её воплем вниз по лестнице.

— В чём дело, сестрёнка? — сказал я, едва появившись на нижнем этаже.

Элайджа уже стоял у перил, строгий, сосредоточенный, словно готовился вынести приговор кому-то невидимому. Хейли стояла рядом, прижимая руки к груди, настороженная.

Ребекка даже не ответила сразу — только швырнула в нас пачку фотографий. Бумага разлетелась веером по столу и полу, и нам пришлось подойти ближе, чтобы рассмотреть.

На снимках — тело. Мужчина. Бледный, мёртвый, с разорванной шеей. На коже — отчётливые следы укуса. Кровь, пропитавшая воротник, тёмная, засохшая. И всё это — на открытой улице, в центре Нью-Йорка, где обычно такие вещи тщательно скрывают.

Я нахмурился, глядя на фотографии. В груди медленно поднималась смесь раздражения и осторожности.

— Когда это произошло?

Ребекка закатила глаза и откинула волосы назад, будто от самой ситуации её уже тошнило.

— Вчера ночью. Жители напуганы, новостные каналы уже подхватили. Ходят слухи о хищнике на улицах.

Элайджа провёл рукой по лицу, задерживая пальцы у переносицы. Взгляд стал мрачным и напряжённым.

— В городе новый вампир, — тихо произнёс он.

Я усмехнулся, но без веселья — сухо, холодно.

— Или старый, — сказал я. — Просто мы о нём не знали.

И тишина дома стала чуть тяжелее, будто стены тоже поняли, что в городе появился кто-то, кто предпочёл выйти из тени слишком... шумно.

******Прошло ещё пару дней этой затянутой, бесцветной жизни, в которой время будто вязло в туманной, густой тишине. Дни стали неразличимыми — одинаковыми серыми плитами, которые кто-то тщательно укладывал одна за другой, пока я постепенно растворялся между ними. Я сидел в своём кабинете, уткнувшись в журналы. Они лежали веером на столе, страницы шуршали от каждого малейшего движения воздуха, будто сами не хотели, чтобы я их читал. Я лениво перелистывал их, иногда задерживая взгляд на каких-то строках, хотя смысла всё равно не видел. Странное ощущение пустоты проступало в груди всякий раз, когда я ловил себя на мысли, что не помню, какой сегодня день, число, месяц — и что, возможно, и никогда не хотел этого помнить.

Сколько ещё мне отмеряно таких монотонных дней? Не знаю. И знать не хочу. Какая разница, если каждый из них похож на предыдущий, будто копия с копии, всё более блеклая, дрожащая на бумаге.

Позади раздался знакомый, скребущий по слуху голос Хейли. Она не просто говорила — она тянула звуки, тянула каждую фразу, вкладывая в неё какую-то бесконечную, утомляющую жалобность. Этот её особый тон — слегка подрагивающий, будто на грани истерики, но при этом нарочито мягкий — всегда действовал мне на нервы. Он был как капля воды, падающая в одном и том же месте: незаметно, медленно, но неотвратимо сводящая с ума.

Я сделал вид, что читаю, но слова расплывались. Она говорила о пустяках, о том, что её беспокоит, что ей не нравится. Тончайшая нить её бестолковой жалобы натягивалась, натягивалась — и я чувствовал, как с каждым вдохом во мне поднимается что-то тёмное, плотное.

Я выдохнул, сжал пальцами край журнала, и наконец не выдержал.

— Довольно, — бросил я тихо, но твёрдо.

Она застыла на несколько секунд. Я даже услышал, как она едва заметно втянула воздух, будто её обидели чем-то несправедливым.

Я медленно повернул голову, но взгляд не поднял. Это было даже не приказ — констатация того, что граница пройдена.

— Ты оставишь меня в покое хотя бы на пару минут? — спросил я, не скрывая раздражения, пытаясь удержать голос ровным.

Но она, как всегда, нашла в себе силы сделать всё хуже.

— Ну конечно, — хмыкнула она, и я почти увидел, как её губы складываются в эту фальшиво-обиженную гримасу. — Конечно. Снова ты оставляешь разговор на потом! Всегда так. Всегда.

Слова начали дробиться в висках. Я не выдержал: резко откинул журналы в сторону. Они разлетелись, некоторые упали на пол, один ударился о ножку стола, мягко шлёпнувшись об ковёр.

Я поднялся. Жест был плавным и медленным — пугающе спокойным по сравнению с тем, что кипело внутри.

— Мы не будем разговаривать ни сейчас, ни потом, — сказал я, почти шепча. — Никогда.

Шаг. Ещё один. Я подошёл ближе. Тени на стенах вытянулись, будто стараясь отползти от нас, предчувствуя то, что будет дальше.

Хейли стояла напротив меня, застывшая, но не испуганная — скорее настороженная. В её позе чувствовалась упёртость, привычная, утомляющая. Она не собиралась уступать, как будто именно это — спорить — было для неё единственным способом доказать себе, что она существует.

— Назови хоть одну причину, — дрогнувшим, но упорным голосом произнесла она. — Почему ты так относишься ко мне.

Я рассмеялся. Это был даже не смех — выдох, рваный, резкий, впившийся в горло. Я сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки, заставил себя выдохнуть медленнее, чтобы не сорваться.

Я приблизился настолько, что чувствовал, как её дыхание касается моей кожи. Наклонился к самому уху, и голос стал почти ласковым — настолько тихим, что от него стынет кровь.

— Потому что из-за тебя, маленькая сучка... — прошептал я, ощутив, как она вздрогнула. — Мне пришлось оставить единственного человека, который заставлял меня чувствовать.

Мои пальцы легли ей на шею — мягко, почти нежно, но в этой мягкости было больше угрозы, чем в грубом захвате. Я сжал чуть сильнее, чувствуя её пульс под своей ладонью, быстрый, нервный. Она не отстранилась. Даже не моргнула. Только дышала чаще.

— Проваливай, — сказал я, почти выдохнув.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них плескался страх, пронзительный, холодный. Боль — старая, въевшаяся. И... что-то ещё. Любовь? Глупая. Нелепая. Та, которая всегда появляется не ко времени. Та, которую никто не просил.

Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но я не дал ей.

— Проваливай! — рявкнул я, голос сорвался, растворяясь в напряжённой тишине комнаты.

Она вздрогнула всем телом. На секунду замерла, словно надеясь, что я остановлю её, что скажу хоть слово, которое позволит ей остаться.

Но я смотрел на неё холодно, непроницаемо.

Хейли опустила взгляд. Медленно. Нехотя. Так, будто каждый миллиметр движения давался ей с трудом. Развернулась. Сделала шаг — осторожный, тихий. Потом ещё один. Дверная ручка скрипнула, разрезая воздух, как лезвие.

И она ушла.

А за ней в комнату снова вошла тишина — густая, давящая, почти осязаемая. И я остался один среди разлетевшихся журналов, тяжёлого воздуха и собственных мыслей, от которых невозможно сбежать.

В дверь постучали — коротко, но настойчиво, так, будто тому, кто стоял по ту сторону, было плевать на моё состояние. Я резко повернул голову в сторону звука, мышцы на шее болезненно натянулись.

— Я не ясно сказал проваливать? — бросил я, даже не пытаясь скрывать раздражение.

Но прежде чем я успел подняться, дверь медленно приоткрылась, и в комнату бесшумно вошла Ребекка. Лёгкая, уверенная походка, будто затяжная буря в моей голове её совершенно не касалась. Как всегда — хладнокровная, но в глазах мелькало что-то настороженное.

— Какой ты грубый, братец, — бросила она, едва заметно усмехнувшись.

Я выдохнул. Долго, тяжело, почти с облегчением. Даже не думал скрывать этого — в её присутствии можно было сбросить часть напряжения, хотя бы ненадолго.

Она, не дожидаясь приглашения, опустилась в кресло, закинула ногу на ногу. Пальцы у неё нервно играли с телефоном — едва уловимое движение, но я заметил. Ребекка нервничала. Это уже означало много.

— Я не знаю, как ты отреагируешь на это... — начала она, и голос у неё стал хрипловатым, будто что-то застряло в горле. — Но мне нужно тебе кое-что показать.

Я нахмурился. В её голосе не было обычной иронии или холодной уверенности. Она говорила тихо, будто боялась спугнуть то, что собиралась открыть.

Я подошёл ближе, медленно, по привычке считывая её взгляд. Она избегала моего — и это впервые за долгое время заставило внутри что-то дрогнуть.

Ребекка включила экран, прокрутила что-то пальцем, затем протянула мне телефон.

— Смотри, — сказала она коротко.

Я взял устройство. Экран подсветил мне ладони холодным светом. На записи — тёмный переулок, качающиеся в ночном ветре камеры наблюдения. Зернистое изображение, тусклый городской свет, прохожие — всё как обычно. До тех пор, пока не появился он.

Тот день.

Тот самый день, когда нашли его тело.

Я помнил этот день слишком хорошо. Запах дождя. Сухая кровь. Пустота.

Но сейчас — видео. Реальность, от которой я, возможно, пытался отворачиваться.

Изображение дёрнулось, увеличилось — Ребекка заранее поставила нужный фрагмент. Переулок. Фигура. Мужчина. Он держался за стену, пошатываясь. И ещё один силуэт — быстрый, женский, почти скользящий в тени.

И в следующую секунду — она.

Кэтрин.

Уверенная походка, резкая, почти хищная. Она схватила его за ворот, дернула. Он попытался сопротивляться, попытался что-то сказать, но она вдавила его в стену так, будто он ничего не весил.

Я застыл, пальцы начали медленно, но ощутимо сжиматься вокруг телефона. Грудь болезненно сдавило.

Запись продолжалась. Кэтрин что-то прошипела ему в лицо — губы её двигались резко, но камера не брала звук. Мужчина дернулся. Она ударила его — ровно, точно, будто совершала привычное действие. Он осел на землю. Она что-то достала. Поднесла к его шее.

А потом — поворот головы. Прямо в камеру. На секунду. На короткий, но слишком отчётливый миг.

Словно смотрела прямо на меня.

Боль проступила в висках. Тонкая, неприятная, почти физическая.

Я медленно опустил телефон, смотря в пустоту. Слова застряли в горле. Воздух стал тяжелее, словно в комнате вдруг стало меньше кислорода.

— Ты знаешь, что это значит, да? — тихо спросила Ребекка.

Я не ответил. Стоял молча. Долго.

Тогда она встала, подошла ближе — впервые за всё это время неуверенно. Словно боялась, что любое движение спровоцирует взрыв.

— Почему ты думаешь, что мне интересно? — спросил я, смотря на Ребекку.

Она лишь покачала головой — коротко, почти бессильно, как человек, который уже привык не находить ответы даже внутри себя.

— Не знаю, — сказала она, и в её голосе не было оправданий. Только усталость.

Я чувствовал, как внутри всё сжимается — не злость даже, а какое-то глухое раздражение, смешанное с пустотой. Будто её «не знаю» было не ответом, а дверью, которую она закрыла перед самым моим лицом.

Она протянула мне телефон. Холодный пластик коснулся моей ладони, а следом её пальцы — едва, на долю секунды. И именно это лёгкое прикосновение будто ударило сильнее любых слов. Слишком тёплое. Слишком знакомое. Слишком позднее.

Ребекка похлопала меня по плечу — неуверенно, как человек, который уже передумал, но жест сделать всё равно решил. Я почувствовал, как этот хлопок отдаётся в груди каким-то пустым эхом.

А затем она развернулась и ушла. Без взгляда назад. Без попытки что-то объяснить. Просто ушла — оставив меня стоять с телефоном в руке и странным ощущением, будто из комнаты вместе с ней вышло что-то ещё, что я даже не успел назвать.