Глава 22. Ожидание её.

18 декабря.Зима стояла самая настоящая — тяжёлая, колючая, настоящая, как бывает только в конце декабря. Снег лежал повсюду: на крышах, на капотах припаркованных машин, на рекламных щитах, которые утро прикрасило ровным белым слоем. Дорога впереди была чистой только наполовину, и колёса моей машины мягко прорезали рыхлые, как сахарная пудра, заносы.

Телефон, подключённый к громкой связи, дрожал в стойке от вибрации голоса.— Не стоит заморачиваться над подарками. Не хочу чего-то грандиозного, — сказала я спокойно, не повышая тона, хотя фон за стеклом казался хаотичным, почти шумным.

Я сбросила вызов, и тишина в салоне стала густой, словно ещё одно одеяло снега.На мгновение прикрыла глаза, пальцами коснувшись висков — утомлённая, но собранная. Напряжение отступило, и руки автоматически вернулись на руль, холодный, но знакомый до мелочей.

Честно говоря, не верилось, что прошло уже десять лет. Десять долгих, странных, наполненных событиями лет. Мне — тридцать два. По документам, по количеству прожитых дней, по всем меркам человеческой жизни. Но стоило взглянуть в зеркало — передо мной всё так же стояла девятнадцатилетняя девушка. Вампиризм не прощает взросления. Он консервирует. Оставляет в одном возрасте навсегда — как будто время решило пройти мимо и забыть меня.

Десять лет, прожитых слишком насыщенно. Враги Клауса так и не оставляли меня в покое: сменялись города, убежища, люди вокруг. Переезды стали моим обычным ритмом, страхи — спутниками по ночам, проблемы — рутиной. Но я ни разу не обратилась к нему. Хотя могла. Хотя знала, что он пришёл бы, если бы попросила.

Но я не стала.Никогда.

И вот теперь я остановилась в маленьком домике на окраине Нью-Йорка. Город был живым, пульсирующим, огромным — и почему-то именно здесь я впервые позволила себе почувствовать... спокойствие.

Нью-Йорк зимой был особенно красив: высокие небоскрёбы будто подпирали свинцовое небо, а снежная вуаль делала их мягче, теплее. Фонари отражались в снегу золотыми пятнами, превращая улицы в иллюстрации рождественской открытки.

Я смотрела вперёд, чувствуя, как мотор ровно гудит под капотом, и вдруг так ясно поняла:да, десять лет прошли... но жизнь ещё даже не собиралась замедляться.

Я припарковала машину у ближайшего торгового центра, мотор стих, а на место его ровного гула пришла зимняя тишина — плотная, вязкая, будто снежная пелена глушила все звуки мира. Холодный воздух ударил в лицо, когда я открыла дверь. Снег под каблуками хрустнул, и я направилась внутрь здания, где тепло сразу обволокло меня, словно приветствуя.

Первым, что встретило меня, был небольшой магазин, весь утопающий в мягких новогодних игрушках. Шерстяные медвежата, сияющие снежинки, плюшевые олени — всё напоминало детство, праздник, что-то тёплое и очень далёкое.

Мой взгляд сам собой остановился на маленьком пингвине в красной новогодней шапочке. У него были смешные круглые глаза и словно смущённая улыбка. Я даже не подумала — просто взяла его с полки и понесла на кассу.

— С наступающим вас, — сказала девушка-консультант, протягивая пакет. Её улыбка была искренней, простой, почти домашней.

Я кивнула ей, улыбнулась в ответ, коротко повторила поздравление и шагнула дальше, туда, куда меня тянуло — в магазин новогодних украшений, яркий и блестящий, словно внутри него поселилось само Рождество.

Взгляд разбежался. Здесь были всё: маленькие олени с золотыми рогами, стеклянные сапожки, хрупкие снежинки, гирлянды в форме елей, игрушки всех возможных оттенков — рубиновые, изумрудные, жемчужные. В воздухе витал лёгкий запах хвои и корицы, будто кто-то только что приготовил праздничный глинтвейн.

Я взяла корзину и начала складывать туда всё, что отзывалось во мне чем-то забытым и тёплым. Игрушки звенели, слегка сталкиваясь друг с другом, и я неожиданно для себя улыбалась — легко, свободно, почти по-детски. Последние десять лет я встречала Новый год по-настоящему грандиозно — с огнями, шумными компаниями, бессонными ночами. За вечность, конечно, всё это надоест... но сейчас, странная, почти щемящая радость снова вспыхнула внутри.

И вдруг... что-то кольнуло.Как будто воздух вокруг стал плотнее.

Я остановилась. Ладонью привычно коснулась груди — пусто.Кулона не было. Моего кулона. Тонкий клинок на цепочке — единственная вещь, с которой я не расставалась последние годы.

Тело мгновенно напряглось, словно перед прыжком. Я поставила корзину на пол, торопливо начала перебирать покупки, заглядывать на прилавки, под столы, искать между рядами. Сердце билось слишком быстро для того, кто живёт уже не одно десятилетие.

— Вы обронили, — раздался голос у меня за спиной.

Я резко обернулась — и действительно чуть не вздрогнула.Передо мной стояла консультант — молодая, аккуратная, с мягкой улыбкой. В её ладони лежал мой кулон. Клинок поблёскивал в свете гирлянд, словно подпитывался их сиянием.

Облегчение накрыло волной, тёплой и тяжёлой. Я быстро забрала кулон, пальцы на мгновение дрогнули, и тут же надела цепочку обратно, чувствуя знакомый холод металла у кожи.

— Спасибо, — выдохнула я уже спокойнее, медленно втягивая воздух, будто возвращая себя к нормальному ритму.

Она кивнула и ушла, а я ещё мгновение стояла на месте, ощущая, как мир понемногу выравнивается и шум торгового центра вновь становится обычным фоном.Кулон лежал на груди — там, где и должен быть.

В вибрации телефона не было ничего особенного — обычное уведомление, короткий звук, тонущий в рождественской музыке торгового центра. Но почему-то я сразу почувствовала, что сообщение важное. Лёгкое предчувствие, будто кто-то из прошлого прикоснулся к моей руке.

Я достала телефон, и на экране загорелось имя, знакомое слишком давно, чтобы его забыть: Вики.

Давняя знакомая. Семь лет прошло с тех пор, как мы столкнулись в Новом Орлеане, когда город еще хранил следы древних легенд, а я пряталась от очередных преследователей. Майклсоны тогда уже ушли, оставив после себя только пустые дома и тяжёлые истории, но Вики... она осталась. Свободная, резкая, живая.

Сообщение было коротким, как и она сама — всегда по делу, без лишних слов.

«Кэтрин, дорогая, я в Нью-Йорке до 3 января. Не хочешь увидеться?»

Я почувствовала, как губы сами собой тронула тихая, невольная улыбка.Редко кто из прошлого вызывал во мне тёплые эмоции.

Пальцы легко пробежали по клавиатуре:

«Конечно, Вики. В пять?»

Ответ пришёл почти мгновенно, будто она держала телефон в руках, ожидая:

«Угу»

Я убрала мобильный в карман пальто, ощущая внутри лёгкое движение — смесь приятного предвкушения и осторожности. С Вики никогда не было скучно. Она умела приносить хаос, как новогодний фейерверк: ярко, громко, неожиданно.

И, возможно... именно это сейчас мне и было нужно.

******

Я практически влетела в бар — именно так, на скорости, будто могла наверстать потерянное время чистой волей. Дверь хлопнула за спиной, и тёплый, густой воздух с запахом древесины, алкоголя и чего-то пряного накрыл меня волной. На часах было уже шесть, и я мысленно закатила глаза на саму себя. Опоздание — мой вечный спутник.

Вики сидела у барной стойки, крутя бокал и устало подаваясь вперёд. Увидев меня, она театрально закатила глаза ещё сильнее.

— Ну как всегда! Я не удивлена!

Её голос был полон показного возмущения, и от этого мы обе почти одновременно рассмеялись. Я подошла быстрее, и мы обнялись — крепко, привычно, так, будто семь лет не разорвали расстояние между нами.

— Ты похорошела, — сказала я, отстраняясь, чтобы взглянуть на неё нормально.

Вики коротко фыркнула, поправляя тёмные волосы.

— На себя посмотри. Всё такая же секси.Ублюдочная, нестареющая красотка, — добавила она, подмигнув.

Я улыбнулась — легко, без напряжения. Сели рядом. Заказали по бокалу вина, и бармен через минуту поставил перед нами два тонких бокала, в которых играл тёплый рубиновый цвет.

— Как думаешь отмечать Новый год? — спросила Вики, делая первый глоток.

Я задумчиво повернула бокал в пальцах. От вина шёл мягкий аромат черешни, дуба и чего-то сладкого.

— Не знаю, — честно ответила я. — Думаю, как в позапрошлом году.Организую новогоднюю вечеринку в коттедже.

Вики подняла бровь, прищурившись:

— Опять твои знаменитые сборища?

Я тихо рассмеялась, коснувшись бокала пальцами.

— Ну... как вариант, да. За эти годы у меня появилось много хороших знакомых. Люди, с которыми я люблю проводить время.

Не друзья — не всегда. Но те, кто не задавал лишних вопросов. Те, кто принимал мою вечную молодость за хороший уход за собой. Те, кто не лез в прошлое.

Нужные, лёгкие, удобные.

Наши бокалы тихо звякнули, растворяясь в шуме бара, где музыка становилась гуще, люди оживлённее, а вечер медленно расцветал чем-то похожим на старую дружбу.

                                *******День в доме Майклсонов был в самом разгаре — будто чьи-то беспокойные пальцы листали время слишком быстро, заставляя всё вокруг дрожать от суеты. Сквозь высокие окна лился ледяной январский свет, дробясь на стеклянных подвесках люстр; он падал на лестничные перила, на россыпь веток омелы, на серебристые гирлянды, которыми слуги пытались украсить коридоры. Каждый шаг отзывался эхом, как будто весь особняк стал огромной акустической коробкой, где любое слово превращалось в гул.

Я привык к Новому году, как к традиции почти священной — торжественной, спокойной, продуманной. Моя семья тоже. Но сегодня в доме царил такой хаос, что казалось: если закрыть глаза, можно услышать, как дрожит само здание — от криков, беготни, команд, бесконечных телефонных звонков.

Прошло десять лет с той ночи в ресторане. Десять лет с момента, когда я в последний раз видел её. Мы переехали в Нью-Йорк, сменили стены, привычки, ритмы жизни. Но привычки памяти... их сменить было нельзя. Я просыпался с мыслями о ней — с тем тяжелым чувством, будто часть меня не вернулась из тех событий. Засыпал так же. Иногда часами сидел в мастерской, выводя линии портретов, каждый из которых получался не таким, но каждый приближал меня к воспоминанию. Единственный поступок за все эти годы, который не отдавал привычным эгоизмом, — это то, что я её отпустил.

Внезапно тишину моей комнаты, хрупкую и почти неосязаемую, разорвал голос Ребекки — звонкий, раздражённый, резкий.

— Да сколько раз я должна повторять, что икры на новогоднем столе быть не должно?! — кричала она кому-то в трубку. — Нет, уберите. Уберите сразу же.

Я слышал, как она стучит каблуками по мрамору, словно топчет чьи-то неудачные надежды.

— В этом доме хоть когда-то бывает тихо? — прошептала Хейли прямо у моего уха.

Я даже не заметил, как она вошла. Её ладонь мягко коснулась моего плеча, а губы ненадолго коснулись щеки — быстрый, привычный, бесшумный жест.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — отозвался я, чуть отмахнувшись. Не резким движением — скорее бессознательным, тянущимся, как будто махнул не рукой, а тенью.

Она задержала взгляд. В нём было ожидание. Надежда. Уверенность, что я наконец-то скажу то, что она хочет услышать.

— Всё ведь в силе? — спросила она, наклонив голову набок, будто так легче было прочесть мои мысли.

Я вдохнул, пытаясь найти правильный ответ, но внутри всё звучало одинаково глухо, пусто.

— Я ещё думаю над твоей просьбой.

Хейли непонимающе прищурилась, как будто услышала не то слово, которое хотела.

— Мы планировали поездку в Берлин с прошлого года. Ты серьёзно?

— Ты планировала, — уточнил я.

Слова повисли между нами, как холодный пар. Внизу снова закричала Ребекка, раздавая указания. Кто-то уронил поднос. Двери хлопали. Особняк жил своей жизнью, шумной, насыщенной, праздничной.

Хейли стояла передо мной неподвижно, но в её позе чувствовалось что-то острое, почти хрупкое. Плечи чуть приподнялись, будто она заранее готовилась к удару. На секунду в особняке стало тише — или мне просто так показалось на фоне её слов.

— Ты бы сразу поехал, будь это её просьбой, — произнесла она негромко, но достаточно уверенно, чтобы каждый звук лег между нами, как камень.

Я медленно поднял взгляд. Что-то внутри меня кольнуло — не раздражение, не вина, а просто старое, тупое чувство, словно кто-то снова развернул незажившую ткань.

Я подошёл ближе. Шаг за шагом. Хейли не отступила, но и не удержала дыхания — оно сорвалось у неё тихо, еле слышно.

Я наклонился, почти касаясь виском её волос, чувствуя знакомый запах — терпкий, успокаивающий, чужой мне сегодня. Моя рука легла ей на плечо, не мягко, а так, будто я сам искал в этом опору.

Голос мой, когда я заговорил, был низким, медленным, прохладным — как металл, нагретый только наполовину.

— Ты не Кэтрин.

Она вздрогнула. Не сильно — едва заметно, но я почувствовал, как под пальцами напряглись мышцы. Она отвернула лицо, будто прятала от меня что-то, чего не хотела показывать.

— Не сравнивай себя с ней, — добавил я.

Слова упали между нами, тихие и тяжёлые.

Хейли некоторое время молчала. Только внизу слышался грохот — кто-то ронял коробку с украшениями, Ребекка кричала на очередного подрядчика, где-то по коридору пробежал один из слуг.

Я ушёл в свою комнату, не оглядываясь. Шаги отдавались в коридоре гулко, будто я уходил куда-то намного дальше, чем на второй этаж. Когда дверь захлопнулась за моей спиной, звук был слишком резким, будто лезвие вошло в дерево — чисто, холодно, окончательно.

Тишина обрушилась сразу. Глухая. Вязкая.

Воздух внутри комнаты казался неподвижным — будто он ждал меня всё это время, нетронутый, серый, тяжёлый. Я провёл ладонью по лицу, задержавшись на глазах, словно пытался стереть из них последние слова Хейли... или свои собственные.

Я сделал пару шагов вперёд. Кожа на пальцах всё ещё помнила тепло её плеча — неприятно навязчивое воспоминание, от которого хотелось избавиться так же, как от запаха чужого парфюма после долгой поездки.

Мой взгляд скользнул по комнате. Всё стояло так же, как я оставил: кресло у окна, стопки холстов у стены, разложенные карандаши. И напротив кровати — картина. Закат над Гудзоном, размазанный кистью так, будто краски в тот вечер упрямо не хотели смешиваться.

Я подошёл к ней.

Пальцы коснулись рамы — дерево отозвалось подушечками пальцев мягко, знакомо. Я снял картину с места. Это движение я делал слишком много раз за эти десять лет — механическое, точное, не требующее мыслей.

За холстом — пустая ниша, о которой никто не знал. Я спрятал её от мира почти сразу после того, как закончил.

Там, в этой узкой, невидимой тени стены, хранилось то, что я не позволил себе выбросить.

Портрет.

Я осторожно вытянул его. Свет от лампы упал на поверхность, и знакомые черты вспыхнули мягкими бликами, будто ожили после долгого сна.

Кэтрин.

Нарисованная точно, почти болезненно точная. Линия ключиц, которую я помнил лучше собственных. Блики в глазах — такие, какие ни один другой человек не смог бы передать словами.

Я провёл рукой по нижнему краю холста, ощущая лёгкую шероховатость краски.

Десять лет.

Для меня они всегда были как один день. Но сейчас — как вечность. Вечность, которую я сам себе назначил, сам же прожил... и сам не смог оставить позади.

Портрет смотрел на меня молча.

А в комнате стоял один и тот же воздух — неподвижный, как ожидание.

Ожидание её..