Глава 21. Париж разрушил нас.

Мы прилетели в Париж. Аэропорт был переполнен людьми, шумными, суетливыми, но они меня совершенно не трогали. Всё остальное — толпы туристов, скользящие чемоданы, звонкие голоса — растворялось на фоне волнения, которое сжимало грудь и раздувало сердце. Мы забрали чемоданы, и я, не удержав улыбки, обняла Клауса.

— Мы же поднимемся на последний этаж башни? — выдохнула я, будто проверяя себя и его одновременно.

Я улыбнулась, и Клаус кивнул с едва заметной, робкой улыбкой. Его глаза всё ещё скрывали остатки сомнений, будто события двух дней назад не совсем улеглись в его сознании. Но я была уверена — эта поездка поможет ему отпустить прошлое, раскрепоститься.

Мы вышли на улицы Парижа. Ветер доносил аромат свежей выпечки, жареного хлеба и лёгкую кислинку утреннего кофе. Город дышал жизнью, шумные машины спешили по брусчатке, а мы шли, поглощённые мгновением.

— Чувствую, за эту поездку я съем весь Париж... — сказала я, растянув улыбку, чувствуя, как легкость наполняет каждую клетку.

Клаус тихо рассмеялся, взгляд его мягко скользнул по моему лицу.

— Только меня не съешь, — сказал он, сдерживая шутливую нотку в голосе.

Я толкнула его в бок, смеясь.

— Дурак.

И на мгновение мы просто шли рядом, вдыхая запахи города, оставляя позади шум аэропорта и тревоги прошлого. Париж был огромен, а мы — маленькой частицей его волшебства.

Сегодня мы оказались в одной из достопримечательностей Парижа, завтра — в другой. Лувр, башня, небольшие выставки, уютные рестораны с запахом свежей выпечки и жареного кофе — всё словно ожившая сказка, где каждый момент наполнен светом, шумом и музыкой города. Мы шли по улицам, переполненным туристами, уличными музыкантами и запахами, которые словно тянулись за нами, напоминая, что этот город живет, дышит и любит вместе с нами.

Мы держались за руки, и в каждом прикосновении была уверенность, будто мир сужался до наших пальцев и тепла, которое мы дарили друг другу. Я смотрела на него, на его лицо, и понимала, что Париж словно специально создан для того, чтобы заставить меня видеть в нём ещё больше — больше улыбок, больше заботы, больше того спокойного счастья, которое возникает только рядом с человеком, которого любишь.

Каждая улочка открывала что-то новое. Маленькие булочные с булочками, ещё тёплыми, запах которых смешивался с ароматом кофе и свежего дождя, случайные уличные музыканты, играющие старые мелодии, мостики через тихие каналы — всё это казалось сценами нашей собственной истории. Мы не спешили, просто шли, держась за руки, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть витрину или сделать фото, иногда молча, ощущая друг друга и город вокруг.

Париж заставлял меня любить его сильнее. Я видела, как он улыбается маленьким вещам, как смотришь на витрины, на людей вокруг, и это делало его ещё ближе, ещё роднее. Эти дни мы прожили вместе, и в каждом мгновении была лёгкость, радость и ощущение магии.

Иногда мы просто стояли на мосту, смотрели на город с высоты, ощущая под ногами мостовую, слышали смех людей, запахи ночного Парижа, лёгкий ветер с реки. И в эти моменты я понимала, что нет ничего важнее этих простых мгновений, этих прикосновений, этих взглядов. Мы были здесь вместе, и весь город — Лувр, башня, рестораны, тихие улочки — был только для нас.

Мы действительно прожили сказку, не ту, которую показывают в фильмах, а нашу, со всеми мелочами, с каждым шумом и ароматом, с каждой улыбкой, с каждым прикосновением. И я знала: эти дни останутся в памяти навсегда, как будто Париж сам вписал нас в свою историю, как будто город решил, что любовь — это его главный секрет, и мы стали частью этого секрета.

                                ****** В один из вечеров, когда город уже плавал в золотистом свете фонарей, а окна ресторанов отражали мягкое свечение Парижа, мы снова сидели за столиком в маленьком, тихом заведении. Вино в бокалах отсвечивало рубиновым блеском, шум улиц здесь почти не слышался — только приглушённая музыка и негромкий смех посетителей.

Клаус сидел напротив, непривычно спокойный, задумчивый, будто слушал не музыку, а собственные мысли. Я едва успела поднять бокал, как его телефон резко завибрировал на столе. Он бросил взгляд на экран — и черты лица мгновенно напряглись, словно что-то тяжёлое ударило его изнутри.

— Я сейчас, — коротко бросил он, поднявшись.

Он вышел на улицу, оставив за собой шлейф холода, которого не было секунду назад. Я смотрела ему вслед, видя через стекло, как он говорит с кем-то, сжимая телефон так, будто мог раздавить его. Его шаги становились резче, движения — более рваными. И когда он вернулся, в его глазах уже темнел гнев.

— Мне нужно срочно уехать, — выдохнул он, будто борясь сам с собой.

— Куда? — спросила я, не понимая, что происходит.

В его взгляде мелькнуло раздражение, и он быстро отвернулся.

— Пойдём. Я отвезу тебя в отель.

— Ты не ответил, куда едешь.

Он замер всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы ощутить, как по телу пробежал холодок.

— Кэтрин, не нервируй меня, — процедил он, будто сдерживал вспышку.

Я закатила глаза, не собираясь устраивать сцену, и всё же поднялась. Ночь была тёплой, но рядом с ним чувствовалась напряжённость, от которой воздух становился тяжелее. Мы вышли из ресторана, сели в машину. Он вёл быстро, почти не глядя по сторонам, пальцы крепко сжимали руль.

Он высадил меня у входа в отель — резко, почти отрывисто.

— Вернусь позже, — бросил он и тут же уехал, будто спасаясь бегством.

Я смотрела вслед машине, чувствуя, как раздражение поднимается во мне волной. Вот же придурок. Пугающий, загадочный... и всё равно придурок.

Но подниматься в отель я не стала.

Клаусу я не рассказывала о ней — не потому что скрывала что-то, а потому что не хотела добавлять ему ещё одну причину для ревности. Хейли оказалась вовсе неплохой девушкой, несмотря на то, что изначально я думала о ней иначе. Оказывается, она познакомилась с Клаусом ещё в Париже — за пару дней до моего приезда. А сюда она приехала всего через три дня после нас.

Совпадение? Возможно. Но она была дружелюбной, искренней, и наша непринуждённая манера общения почти сразу разрушила барьеры между нами. Мы уже несколько раз пересекались в городе — то случайно в кафе, то на выставке.

Я вытащила телефон, пару секунд колебалась... и всё же написала ей.

«Ты где? Не хочешь выбраться? Мне очень нужно выпить.»

Ответ пришёл почти сразу.

«Я недалеко. Бар на углу улицы Риволи. Через двадцать минут?»

Я улыбнулась и почувствовала, как раздражение чуть ослабло.

— Идёт, — пробормотала я себе под нос, сворачивая в сторону ярких огней ночного Парижа.

Уже через пару минут я оказалась в баре — небольшом, наполненном жёлтым тёплым светом, с запахом крепкого алкоголя, цитрусовых, табака и старой древесины. Музыка играла тихо, едва слышно, создавая фон, который не раздражал, а будто обволакивал. Я прошла к стойке, заняла высокий стул, чувствуя под пальцами прохладный, гладкий металл.

Недолго ожидая, я увидела Хейли — она появилась уверенно, будто была здесь хозяйкой. Сняла пальто, откинула прядь волос с лица и легко опустилась на стул рядом.

— Deux whiskies, s'il vous plaît, — произнесла она бармену с такой естественной непринуждённостью, будто родилась в Париже.

Я удивлённо подняла брови.

— Ты знаешь французский?

Хейли улыбнулась уголком губ, небрежно, но тепло.

— Конечно.

Я посмеялась, всё ещё удивляясь, как легко она встраивается в любое пространство, будто её сама жизнь учила не теряться. Нам принесли виски — янтарная жидкость в толстых стеклянных бокалах, пахнущая дымом и терпкостью.

Хейли взяла свой бокал, повернулась ко мне с лёгкой, почти хитрой улыбкой.

— Куда Клаус на этот раз убежал?

Я фыркнула, поднося бокал к губам.

— Понятия не имею.

Первый глоток обжёг горло, но приятно — я чувствовала, как тело понемногу расслабляется.

— Он делал так же, когда мы были вместе, — усмехнулась Хейли, будто бросила фразу нарочно лёгким тоном.

Были... вместе?

Я чуть не поперхнулась, поставив бокал слишком быстро.

— Что?

Она посмотрела на меня, как будто удивляясь, почему я удивляюсь.

— Он тебе не говорил? Мы расстались семь месяцев назад, — она пожала плечами, словно это не было чем-то значимым. — Спустя годы отношений.

Мир вокруг будто сдвинулся.Несколько секунд я слышала только шум крови в ушах.Семь месяцев назад...

Но тогда мы уже были знакомы.Были близки.Я думала... мы уже любили друг друга. Или мне так казалось. Или это была одна большая, красиво упакованная ложь?

Он врал.Всё время.Говорил, что я — первая, с кем он чувствует себя... иначе.

Но семь месяцев — это не до. Это во время.

Я почувствовала, как в горле медленно встаёт тяжёлый ком, тянущий вниз, будто кто-то подвесил его за невидимую нитку.

Я резко встала, стул заскрипел.

— Ты куда? — Хейли схватила меня за запястье, её глаза округлились: она явно не ожидала такой реакции.

— Сейчас приду, — выдавила я, не узнавая собственный голос.

Вышла из-за стойки и почти на автопилоте направилась к двери в туалет. Коридор казался слишком длинным, узким, как тоннель, стены которого давят. Я толкнула дверь, вошла внутрь и тут же закрыла её, прижавшись спиной так, будто только эта дверь могла удержать меня от падения.

Но всё равно ноги дрогнули, и я медленно осела на пол — холодный кафель встретил меня жесткой поверхностью. Я подтянула колени к груди, обхватила себя руками и уткнулась лбом в колени.

Внутри не было рыданий — только глухое, разлетающееся по грудной клетке чувство пустоты, которая заполняла всё, как вода, прибывающая в тонущий корабль.

Он врал мне.Все эти месяцы.Скрывал.

Слова Хейли эхом стучали в голове.И каждый удар — как заново открытая рана.

******Я ударила его по щеке резко, почти машинально, словно рука сама решила за меня. Кожа под ладонью обожгла, а он даже не шелохнулся — только посмотрел на меня так, будто впервые увидел. Я отвернулась, рывком стянула с себя пальто — оно мешало дышать, будто душило. В груди кипело что-то горячее, едкое. Не страх. Злость. Полное, беспросветное безразличие к тому, что он может сделать. На этот раз — мне было плевать.

— Что с тобой происходит?! — его голос взорвал комнату. Глухой, хриплый, раздражённый.

Я обернулась, вцепившись пальцами в ткань пальто.

— Ты врал! — выкрикнула я, и воздух застыл. Он замолчал сразу, будто удар пришёлся не по щеке, а прямо в горло.

— Семь месяцев назад... — я выдохнула, усмехнулась, чувствуя, как что-то ломается где-то внутри. — Семь месяцев назад мы были знакомы уже два года. Два года, Клаус. И мы уже любили друг друга.

Смех сорвался сам — короткий, горький, пустой.

— Точнее... я любила. — Я шагнула вперёд, словно бросаясь в огонь. — А ты в это время развлекался с Хейли, да?

Он смотрел на меня, будто слова мои — помехи, шум, чужой голос, который он не может разобрать. Непонимание смешивалось с раздражением, растерянностью.

— Кэтрин... что за чушь ты несёшь?

— Может, ты и её называл моим именем, когда целовал? — голос мой сорвался на крик. — А? Она хороша в постели?

Последнее слово вылетело, как нож, и в следующую секунду мир щёлкнул тишиной.

Удар был быстрым. Хлёстким. Настолько резким, что я даже не сразу почувствовала боль — только тепло на щеке. Потом — жжение. Пульсация. Я вздрогнула, схватившись за лицо, пальцами чувствуя, как кожа наливается.

Он смотрел на меня всего секунду. Ни слова. Ни оправдания. Ни ярости. Только пустота в глазах, как будто он сам испугался того, что сделал.

Затем развернулся. Дверь хлопнула так, что стены дрогнули.

И когда тишина окончательно сомкнулась вокруг меня, я просто опустилась на пол — медленно, как будто ноги перестали принадлежать мне. Согнулась, обхватив себя руками.

Прошло несколько часов. Комната успела остынуть, провалиться в серый полумрак, а я всё так же лежала на кровати, распластанная, как тень. Глаза упёрлись в потолок, но я его не видела — только пустоту, бесконечную, глухую. Хотелось уйти, исчезнуть, раствориться за дверью, в коридоре, в чужом городе, где он не найдёт. Но бежать было некуда. Мир сузился до этой комнаты, этого матраса, этой боли.

Когда ключ провернулся в замке, я услышала это сразу — будто вся тишина сжалась, готовясь ударить. Дверь открылась медленно, почти неслышно. Он вошёл, словно боялся спугнуть что-то хрупкое. Остановился у порога, задержался взглядом на моём лице. Я не шевельнулась.

Клаус подошёл почти неслышно. Его шаги были осторожными, выверенными. Он смотрел, проверял — не сплю ли я, не сбежала ли. И когда понял, что я лежу с открытыми глазами, так и не сомкнув их ни на минуту, он только слабо выдохнул.

Лёг рядом. Тихо. Тяжело. На своей половине, будто между нами пролегала трещина, которую он не знал, как перейти. Закрыл глаза, но я видела, что он не спит — дыхание было слишком ровным, слишком внимательным.

Я отодвинулась — так медленно, будто пыталась скользнуть прочь, в темноту, в спасение. Но его рука нашла мою. Пальцы сомкнулись — крепко, но не больно. Как будто он удерживал не руку, а остатки того, что у нас было. Он потянул меня ближе, осторожно, почти умоляюще.

— Кэт... — его голос был тихим, хриплым, уставшим. — Клянусь тебе... ничего не было.

Я дёрнула руку, освободилась. Его пальцы холодно разжались. Он не попытался взять меня снова — только остался лежать, выдыхая тяжело, будто слова мои резали воздух.

— Нам с тобой плохо вместе, — прошептала я, будто боялась, что если скажу громче, эта истина станет реальнее, чем я готова выдержать.

И после этого повисла тишина — странная, липкая, в которой даже стены, казалось, слушали, что будет дальше.

— А без меня? — его голос разрезал тишину так резко, что я даже моргнула.

Я повернулась к нему, не сразу понимая смысл. Он смотрел на меня внимательно, слишком внимательно, будто пытался прочитать мысли прямо с моего лица.

— Без меня тебе будет лучше? — повторил он, уже тише, но с тем же надломом, который делал вопрос почти болезненным.

Я усмехнулась — коротко, выдохом, больше от усталости, чем от веселости.

— Глупый вопрос.

Он покачал головой, почти незаметно, но упрямо.

— Вовсе не глупый. Обычный. — он смотрел на меня так, будто это был единственный вопрос, который для него сейчас что-то значил. — Без меня будет лучше?

Воздух стал тяжелее. В комнате будто похолодало — не от сквозняка, а от того, что каждое слово превращалось в тягучую паузу. Я не знала, что ответить. Или знала — но не могла произнести.

Я промолчала.

Молчание тянулось, как затянутая струна, и я видела, как это молчание режет его сильнее любого крика.

Через несколько минут — или секунд, я уже не различала — я придвинулась, так тихо, будто сама боялась услышать собственные шаги по простыне. Наклонилась к нему. Он замер, словно не верил, что это происходит.

Я поцеловала его в лоб — легко, почти невесомо. Как прощание. Или как попытку удержать. Или просто как последнее, что я могла дать в этом дне.

Отстранившись, я повернулась на другой бок, лицом к стене.

— Поговорим завтра, — сказала я тихо, уже закрывая глаза, пытаясь уйти в сон, который всё равно не придёт. — Спокойной ночи.

Позади раздался его медленный выдох. Не облегчённый. Не спокойный. Он звучал так, будто ночь только начинается... и будет длиннее, чем обычно.

                                *******« Дорогая Катерина...

Не знаю, какое по счёту это письмо. Первое, сотое, тысячное — цифры давно перестали держаться в моей голове. Я думаю, что перестал считать около трёхсот лет назад, когда дни и ночи смешались в один бесконечный поток. Забавно, правда? Создание, видевшее смену эпох, не способно вспомнить, сколько раз пыталось написать одно-единственное письмо — тебе.Каждый раз я начинал с новых слов, новых оправданий, новых попыток объяснить то, что невозможно объяснить. И каждый раз бросал, рвал, сжигал. Не потому, что не находил слов, а потому, что боялся, что ты прочтёшь их слишком поздно. Или слишком рано. Или вообще никогда.

Если ты читаешь это сейчас... значит, всё произошло так, как я и ожидал.Меня больше нет рядом.Я жив, но не для тебя.И я исчез не потому, что перестал любить, а потому, что наконец понял: любовь не должна быть клеткой. А рядом со мной ты медленно угасала.

Ты прожила со мной несколько лет — я по-прежнему не знаю, как тебе удалось выдержать столько. Ты была светом в доме, которому давно следовало провалиться в землю. Ты плакала тихо, думала, что я не слышу. Ты дрожала, когда я входил в комнату, и избегала смотреть мне в глаза. Ты искала в моём лице того, кем я мог бы быть, но никогда не был.Я видел всё это. И ничего не делал.И это та вина, которую я буду носить дольше, чем существую.

Ты не заслужила ни одного из тех слёз, что пролила. Ни одного шрама — внешнего или внутреннего. Ты не заслужила жить с существом, которое держало тебя рядом даже тогда, когда понимало, что разрушает тебя.

Я знаю, что слова «прости меня» звучат пусто. Прости — всего лишь звук, воздух, ни на что не влияющий. Но если бы ты знала, как сильно я хотел бы повернуть время вспять... не чтобы вернуть тебя ко мне, а чтобы никогда не позволить себе приблизиться к тебе в тот первый миг. Чтобы не испортить твою жизнь своим присутствием.

Я всегда думал, что сильный — тот, кто удерживает. Оказалось, сильный — тот, кто отпускает.И я отпускаю тебя.

Без меня тебе будет лучше — я знаю это с такой болезненной ясностью, что слова царапают пальцы, пока я пишу их.Я ухожу не потому, что выбираю свободу.Я ухожу потому, что впервые в своей слишком долгой жизни пытаюсь сделать правильный выбор — для тебя, а не для себя.

Если ты не видишь меня — это не значит, что меня нет.Я буду в тех местах, где ты когда-то стояла. В домах, где тихо дышала ночью. В тенях, где дрожала от страха — и от собственного сердца.Я никогда не смогу исчезнуть из мира, в котором есть твоё имя.

Катерина... будь сильной. Такой, какой ты была до того, как встретила меня. Такой, какой могла бы стать, если бы я не вмешался. Верни себе себя.

Там, где я буду, ты никогда не появишься — и это хорошо.Но если бы в какой-то другой жизни, в каком-то другом времени мне было позволено встретить тебя... я бы подошёл к тебе иначе. Мягче. Тише. С пустыми руками. И с сердцем, которое не разучилось быть человеческим.

Я люблю тебя.Прощай.»

Прочла я утром,проснувшись.Рядом лежала маленькая коробка с кулоном в виде небольшого клинка..она была из серебра.Мои глаза наполнились слезами..а голова - мыслями о том,что моя жизнь перевернулась на 180 градусов..

ОПЯТЬ.