Глава 8.2 - Хаос в ее голове.

Дорогие читатели,некоторые главы истории будут разделены на две части,чтобы прописарь их также от лица Клауса,чтобы полностью погрузить вас в эту историю.С любовью,автор.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как я увёз её в Чикаго. Элайджа и Ребекка с нами не поехали — и это оказалось удобно. Я не стал вдаваться в подробности того ужаса, что разгорелся в Новом Орлеане; Кэтрин знала лишь крошечную часть правды, ровно столько, чтобы не задавать лишних вопросов. Брата и сестру я оставил разгребать бардак на месте: они решали проблемы, улаживали последствия, чистили следы. Я навещал их по мере необходимости — быстро, точно, без лишнего вмешательства.

Кэтрин я сознательно не трогал. Мы почти не виделись: между нами исчезла та мутная, болезненная связь, что раньше измерялась ударами и криками. Отсутствие пыток и рукоприкладства не сделало её вменяемее — наоборот, убрало удобный метод получения реакции; теперь её главная пытка оставалась неизменной и куда более изощрённой: жить и помнить настолько мало, чтобы не быть до конца собой. Я наблюдал за этим без спешки и без надрыва — это был эксперимент, а я — его хладнокровный наблюдатель.

Я устроил для неё «комнату» в одном из пригородных особняков, с окнами, но закрытым видом на мир: сад, высокий забор и люди, которые приходили, приносили еду и сведения и исчезали. Всё, что ей было нужно для существования — еда, безопасность, одиночество — было обеспечено, но всегда на расстоянии. Люди докладывали одно и то же: она ходит по комнате, смотрит в одну точку, всё ещё пьёт кровь из пакетов, как робот, с тем же механическим ритмом. Я хотел, чтобы она привыкла к границам, внутри которых я мог наблюдать, измерять и в случае необходимости вмешаться.

Иногда я заходил к ней ночью. Не за жалостью — жалость не входит в мой словарь — а за подтверждением собственной власти. Стоя в дверях, я смотрел, как её плечи дрожат, как пальцы непроизвольно сжимаются, как губы пробуют слова, которые не порождают смысла. Это зрелище питало моё ощущение контроля: я создавал боль и стерильность в равных частях, держал её на линии между человеческим и звериным. Мне было интересно: насколько долго можно держать разум в подвешенном состоянии, прежде чем он сломается или превратится в оружие?

Дела в Чикаго шли своим ходом; слухи о телах в Новом Орлеане доходили отдалённо, через людей, которых я использовал для очистки. Я знал, кто был способен на подобное — и был уверен, что это не я. Я не устраиваю кровавых спектаклей без причины; мои расчёты не предполагают хаоса там, где можно действовать точечно. Тем не менее мне было важно, чтобы Кэтрин не знала всего сразу: знание порождает реакцию, а реакция — потерю контроля.

Я установил для неё строгие правила: не выходить, ни с кем не говорить, не привлекать внимания. Формально — ради её безопасности. На деле — клетка из правил, предоставляющая мне наблюдательную позицию. Каждая её слеза, каждый редкий вздох — данные, которые я собирал и интерпретировал. Я не стремился её ломать до конца; ломать слишком быстро — значит терять ценность. Я учил её тихой смерти от жизни: позволял жить, но не позволял быть свободной. И в этом была моя главная жестокость — умение мучить, не трогая.

****

Сегодня был ровно год с того момента, как Кэтрин обратилась в вампира. Она забыла про этот день. А я — нет. Для меня такие даты — не праздники, а отметки, которые помогают видеть картину в целом: где были ошибки, где — преимущества, что прошло вхолостую, а что — пошло по плану.

Я стоял у окна гостиной, бокал виски тёпло сидел в ладони, отражение ламп в стекле рябило, как подпрыгивающие искры. Внизу, на террасе, город начинал свой вечерный шуршак, но особняк оставался островом тишины — и в этой тишине её силуэт становился ещё заметнее. Когда она окончательно спустилась по лестнице и подошла ко мне, я увидел не ту Катерину, которая когда‑то нас потрясла: её прежняя дерзость, огонь в глазах — всё это выгорело. Передо мной была Кэтрин. Пустая. Холодная. И вместе с тем — удивительно упрямая в своём стремлении верить в свет, который, казалось, уже не предназначен для неё.

— Я хочу увидеть Ребекку с Элайджей, — услышал я, не поворачиваясь к ней. Её голос был ровный, почти деловой. Маленькая претензия, простая просьба — и в ней таилась та самая наивность, что меня и поражала иногда. Как можно ждать света от людей, которые сами выбрали тьму?

Фраза испортила мне настроение на весь день. Может быть, потому что она — напоминание. Может быть, потому что в ней звучала надежда, а надежда — роскошь для тех, кого я держу в форме.

— Мы уже обсуждали это, — ответил я спокойно. — И ноги твоей в Новом Орлеане не будет, — добавил ровно. — Ближайшие... десятилетия.

Она сделала шаг, слова её на секунду застряли в воздухе, и я почувствовал, как что‑то внутри меня дернулась. «Десятилетия? — повторила она, и в её тоне прозвучал вызов. — Ты слышишь себя, Клаус?»

Я резко сжал стакан. Холод стекла прошёл в кости, а бокал поддался: хлынуло острее, чем хотелось, осколки разлетелись по паркету и со зловещим лязгом упали в ковер. Капли виски разлетелись, оставляя на ткани пятна, похожие на карты мест, где я не люблю оставлять следы.

Я повернулся. Она стояла и не выглядела испуганной. Не было страха — только привыкание. Привыкание к тому, что мир делает с ней хуже, и к тому, что у неё остаётся меньше прав, чем у камня.

— Десятилетия для людей — это целая жизнь, — сказал я тихо, ровно, выбирая каждое слово. — А для тебя — ничто.

Я повторил это не потому, чтобы унизить. Я напомнил ей — себе напомнил — кто она стала. Монстр, прежде всего. Инструмент. Риск. Существование, которое нельзя просто вернуть назад, привести в рамки привычных правил.

Но когда я произнёс это, где‑то глубоко, за стеной самодостаточного оцепенения, проскользнула мысль, которую я обычно отсекаю почти мгновенно: её свет. Он был маленьким, затухающим, но иногда — особенно в моменты, когда она не знала, что её видят — он пробивался и слепил меня. Как можно пытаться становиться лучше, когда всё вокруг пытается сделать тебя хуже? Это противоречие раздражало. И в нём была опасность: если она действительно удержит этот свет — хоть искрой — то однажды он может воспламениться и стать чем‑то, что меня не слушается.

Вдруг я услышал то, чего никак не ожидал.

— Ты ревновал меня к нему? — спросила она, глядя прямо мне в глаза.

Я застыл. На мгновение воздух будто сжался вокруг нас, и весь мир сужался до этой фразы, до её взгляда, до того, что я не мог скрыть.

Разум знал ответ. Сердце — тоже. Разумеется. Я ревновал. До жути. До безумия. Каждый раз, когда она была в его объятиях, внутри меня что-то скручивалось, сжималось, горело. И до её превращения, и после.

Я стоял молча, чувствуя, как собственная гордость и контроль сопротивляются признанию. Но ревность — это слабость, которую я никогда не позволял себе признавать. И вот она, как лезвие, пронзила меня: холодно, остро, обнажая то, что я прятал даже от себя.

Сказать ей? Нет. Молча — вот мой выбор. Но я видел, что она ждёт реакции. И в этот миг понимал: она умеет читать меня так же, как я читаю её. И это знание — куда опаснее любой угрозы.

— Да, — ответил я после короткой, тягучей паузы. Голос прозвучал хрипло, будто слова царапали горло изнутри. — Ревновал.

Я сделал шаг к ней, не отводя взгляда.— Я ненавидел тебя за то, что ты была привязана к нему, — продолжил я, и каждое слово отдавалось эхом внутри, как признание вины, которое никогда не собирался произносить. — Я ненавидел себя за то, что не мог стать таким же. Достойным твоего сердца.

Она стояла молча, будто не дышала.Между нами повисла тишина — тяжёлая, осязаемая. Тишина, в которой не было больше масок, ни игры, ни привычного превосходства. Только правда, которую я так долго скрывал даже от себя.

— И, возможно, — добавил я уже тише, почти шёпотом, — именно это и сводило меня с ума больше всего.

— Ты хотел убить меня, Клаус, — сказала она. Голос был тихим, но в нём звенела та усталость, что не приходит за ночь — только за века.

Я не удивился. Ни слову, ни обвинению. Она ненавидела меня — и имела на это полное право.Я знал это.И знал, что эта ненависть не рассеется ни завтра, ни через сотню лет. Она станет частью нас, как дыхание, как кровь в венах, как вечность, которой мы оба были прокляты.

Я лишь чуть усмехнулся, глядя в её глаза, полные обиды и боли.— Хотел, — ответил я спокойно. — И, может быть, если бы ты была человеком, убил бы.Сказал это не для того, чтобы ранить. А потому что это — правда.

Она тяжело вздохнула, взяла бутылку виски со стола, не глядя на меня.Пальцы — тонкие, изящные — дрожали едва заметно. Она сделала несколько жадных глотков, будто пытаясь залить внутри себя ту вечную боль, что не утихает даже после сотен смертей.— Приведи мне кого-нибудь с улицы, — сказала она хрипло, почти устало. — Хочу полакомиться свежей кровью.

Её голос звучал спокойно, но я слышал в нём то, чего она сама не замечала — пустоту.Не голод, не жажду, а просто... привычку.Она поставила бутылку обратно на стол и пошла прочь, даже не взглянув на меня.

Я остался стоять, не сдвинувшись с места.Смотрел на её спину, на ту, что когда-то дрожала под моими руками, а теперь уходила ровно, без страха, без чувства.И, впервые за долгое время, мне стало не по себе.

Потому что чудовище, что я создал, уже не нуждалось во мне.

***

Я стоял в дверях, наблюдая.В руках у меня — хрупкая, испуганная девушка, дрожащая от страха, едва дышащая. Когда я открыл дверь, Кэтрин стояла перед зеркалом. Её пальцы медленно накручивали прядь волос на палец, лицо спокойное, почти безучастное. И только глаза — холодные, пустые, но внимательные — встретили мой взгляд в отражении.

Она улыбнулась.Улыбкой, в которой почти не было человечности.

Я шагнул вперёд и бросил ей девушку. Тело безвольно упало на ковер, жалобно вскрикнув, а я остался стоять, не торопясь уходить.Её это не смутило.Кэтрин подошла к жертве — плавно, почти лениво — и опустилась рядом. Рука нежно, почти ласково, провела по щеке девушки, а затем резко, с хищной точностью, потянула голову к шее.

Звук вонзающихся клыков разрезал тишину.Кровь хлынула мгновенно — густая, алая, горячая. Она текла по губам, по подбородку, по пальцам, капала на пол, на простыни, на её платье. Кэтрин пила жадно, безжалостно, словно давно ждала этого момента.

Я не отводил взгляда.Смотрел, как её плечи вздрагивают от каждого глотка, как глаза закатываются в сладком забытье, как тело девушки под её руками постепенно обмякает.

Кэтрин отстранилась лишь тогда, когда всё было кончено.На губах — кровь. На коже — кровь. На кровати, на полу — везде кровь.Она провела языком по губам и посмотрела на своё отражение в зеркале.

Спокойная. Холодная. Пустая.

А ведь Катерина бы плакала.Катерина бы дрожала, закрывала рот руками, отворачивалась от этого ужаса.Но Катерины больше не было.

Была Кэтрин.Моё творение. Мой грех.Мой самый прекрасный кошмар.

Кэт встала медленно, словно смакуя каждое движение, словно даже после убийства хотела сохранить видимость изящества. Капли крови блестели на её подбородке и шее, и я шагнул ближе, не спеша. Провёл пальцами по её губам, стирая алую полоску, и тихо произнёс, почти шепотом, в котором звучало больше привычки, чем заботы:

— Мне нужно уехать на день. Не натвори глупостей, моя драгоценная. Хотя, — я усмехнулся, чуть отступая, — тебе всё равно не позволят.

Намёк был очевиден. Дом кишел моими людьми, верными, как псы, следящими за каждым её шагом.

Она улыбнулась в ответ — дерзко, почти игриво, но в её взгляде было что-то опасное, будто под гладкой поверхностью её спокойствия пряталось пламя. Кэт медленно подошла ко мне, слишком близко, так, что я чувствовал её дыхание у самого уха.

— Я буду умницей, — прошептала она тихо, с той мягкой издёвкой, которая всегда казалась мне её оружием. — Поверь мне.

Слова скользнули по коже, как лезвие.А потом она отстранилась, ни на миг не опуская взгляда, и просто вышла из комнаты.

Я остался стоять, глядя на распластанное тело мертвой девушки на полу, и поймал себя на мысли, что не поверил ни единому слову.Но позволил себе улыбнуться.

НОВЫЙ ОРЛЕАН.

В Новый Орлеан я добрался быстро — слишком быстро, как будто сам город тянул меня обратно, вглубь той бездны, из которой я однажды уже вырвался.Улицы были пусты.Тишина стояла густая, вязкая, нарушаемая лишь редкими шагами патрулей и запахом страха, застывшего в воздухе. Люди не выходили из домов, двери заколочены, ставни закрыты — город прятался. И я знал, почему. После тех тел, найденных в переулках, ни один смертный не рискнул бы появиться на улицах ночью.

Я не был удивлён.Кто-то играл в ту же игру, что когда-то принадлежала мне.

Когда я дошёл до особняка, распахнул тяжёлую дверь, запах старого дерева и пыли ударил в нос, но за ним — знакомое, тёплое, почти домашнее присутствие.Первая, кого я увидел, — Ребекка.

Она стояла посреди холла, словно ждала именно меня. Глаза — усталые, покрасневшие, но при виде меня блеснули слабым облегчением.Она шагнула вперёд и обняла меня крепко, по-настоящему. Я позволил себе ответить тем же — обхватил сестру, уткнувшись носом в её шею, вдохнув запах духов, пропитанных чем-то из детства, когда мир ещё был проще.

— Что тут творится пятый месяц подряд? — хмыкнул я, усмехнувшись, хотя знал, что ответ вряд ли будет приятным.

Ребекка отстранилась, посмотрела прямо в глаза.— Сами не знаем, Ник, — ответила она устало. — Никаких следов. Ни запаха, ни свидетелей. Просто... пустые тела.

Я всмотрелся в её лицо, в каждом слове чувствуя нарастающее напряжение.

Я провёл ладонью по лицу, чувствуя, как усталость и раздражение сплетаются в одно вязкое ощущение, от которого невозможно избавиться. Мы с Ребеккой прошли в гостиную. Воздух там был тяжёлый, будто пропитан кровью и пеплом — тем, чем всегда дышали наши дома после бед.

У камина стоял Элайджа — безупречно одетый, как всегда, но на лице у него читалась тревога. Он поднял взгляд, и на секунду я увидел в его глазах облегчение, будто моё появление хотя бы немного вселяло надежду.

Я обнял брата. Его рука легла мне на спину — короткое, крепкое объятие, в котором было больше смысла, чем во всех его бесконечных речах о чести.— Рад, что ты всё же приехал, — тихо сказал он, отходя к столу, уставленному бумагами.

Мы начали обсуждать происходящее. Слова текли сухо, как в отчёте: тела, улицы, кровь, страх. Всё повторялось из ночи в ночь.Но потом он сказал одно — то, что заставило меня замереть.

— Мы нашли только одну, — произнёс Элайджа медленно. — Полумёртвую девушку. Я дал ей своей крови, она выжила. Но... она ничего не видела.

Я нахмурился.— Ничего?

— Только... — он сделал паузу, подбирая слова. — Он приходил к ней во снах.

Во снах.Два слова, и всё во мне напряглось. Я почувствовал, как в груди что-то холодеет.

— Что происходило во сне? — спросил я глухо, уже заранее зная, что не захочу услышать ответ.

Элайджа встретил мой взгляд, и на его лице мелькнуло что-то, похожее на жалость.— Он бежал за ней. Хотел убить.

Я застыл.Где-то в глубине сознания будто щёлкнуло.

Сон. Её крик.Кэтрин.

Я вспомнил ту ночь — как она проснулась в холодном поту, как дрожала, как я держал её, пока она не перестала задыхаться от страха. Она говорила те же слова. Он бежал за мной. Я не видела его. Он хотел убить меня.

Тогда я не придал этому значения.А теперь... теперь это казалось связующим звеном.

Я опустил взгляд, чувствуя, как сжимается челюсть. Ком стоял в горле, мешая дышать.Мир вдруг стал слишком тихим.И впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно. Не за себя. За неё. За своего маленького монстра,которого я воспитал за этот год.

— Ник? — голос Элайджи прозвучал мягко, но с той самой ноткой, в которой всегда скрывалось беспокойство, даже когда он пытался казаться сдержанным.

Я поднял взгляд. Его глаза изучали меня — будто он пытался прочитать, что творится у меня в голове. Но я не собирался показывать ему то, что сам едва осознавал.

— Просто задумался, — ответил я, чуть отводя взгляд, чтобы он не заметил, как в моих зрачках ещё дрожит то воспоминание — её крик, сон, тот же самый страх, что теперь, кажется, бродил по всему городу.

Элайджа коротко кивнул.Он всегда понимал, когда нужно молчать.Пока я снова наливал себе виски, он лишь смотрел на огонь в камине, будто искал в нём ответы, которых мы не находили.