'Последний луч доверия'. 11

Скука и зудящее любопытство грызли Бискаса изнутри. Он сидел, бесцельно вертя в руках бархатисто-тёплую перчатку Крискаса — ту самую, что должна была стать подарком, знаком доверия. Мысли о том, чтобы исследовать прошлое всей лаборатории, казались теперь неподъёмными. Но вот прикоснуться к этому подарку... Что скрывала его память? Простая забота друга? Или что-то ещё?

Почти против воли, движимый тёмным предчувствием, он прижал ладонь к ткани. Зелёный глаз вспыхнул, вонзившись в материю, как скальпель.

И мир зашелся в судорогах воспоминаний.

Перед ним поплыли образы, липкие и ясные, вопреки ожидаемой мути. Комната. Не та, что здесь. Стерильная, холодная, освещённая голубым светом мониторов. На столе лежала перчатка — идеальная, новая. Ядовитый плод. Рядом — двое.

Впискас, поглощавший свет, пристально смотрел на изделие. Его поза была позой хищника, оценивающего капкан. А рядом... Крискас. Но не тот, которого знал Бискас. Мягкие черты заострились, в уголках губ играла не улыбка, а холодная, удовлетворённая усмешка. В его глазах не было ни страха пленника, ни тревоги. Только расчётливая уверенность соучастника.

– Всё готово. Носитель даже не почувствует укола. Он примет это... как знак доверия, — голос Крискаса резал слух ледяной чистотой, в каждом слове звенел отточенный яд.

Впискас медленно повернул голову, и их взгляды встретились — два отражения одного бездонного холода. Молчаливая ухмылка Впискаса была ответом, зеркалом для усмешки Крискаса. Союз палачей, скреплённый тишиной.

Бискас дернулся, как от удара током, отшвырнув перчатку. Но было поздно. Яд видения, яд правды, уже пустил корни в его сознании. Пол ушёл из-под ног, закружившись воронкой. В висках застучало, а перед глазами, выжженные на сетчатке, вспыхнули и начали обрабатывать цифры: «20».

«Предательство. Всё — ложь.» — пронеслось в сжимающемся туннеле мыслей. Перчатка со звоном упала на бетон. Последним, что увидел Бискас, прежде чем тьма накрыла с головой, было собственное отражение в маслянистой луже — искажённое, разбитое, чуждое.

Клекс шёл, волоча ноги. Гнев после ссоры кипел в нём чёрной, густой лавой. Он вошёл в лабораторию, не глядя по сторонам, поглощённый своей обидой.

И наткнулся на это.

Бискас лежал неестественно прямо, как кукла, брошенная ребёнком. Лицо было бледным, рот приоткрыт. Ни звука, ни движения груди.

– Бискас?.. — имя сорвалось шёпотом, в котором тут же утонул весь гнев. – Нет. Нет-нет-нет...

Клекс рухнул на колени рядом. Он схватил друга, прижал к груди, тряся, как будто мог встряхнуть жизнь обратно. Его крик «Помогите!» разбился о каменные стены пустых коридоров и вернулся к нему жалким, насмешливым эхом. Тишина была единственным и абсолютным ответом.

Задыхаясь от паники, он поднялся с ношей на руках и засеменил вглубь лабиринта, не зная куда, лишь бы прочь от этого места. И тут увидел.

Из-под развороченной плиты пола, из щели, полной тьмы и ржавых труб, высунулась лапа. Красная шерсть. Тёмно-красная, почти чёрная перчатка. Знакомый окрас, но в этом контексте он вызывал лишь леденящий ужас.

– Клекс, — голос из-под пола прозвучал спокойно, слишком спокойно. – Передай мне пожалуйста Бискаса. Я знаю, что делать. Можешь мне доверять.

Доверять? Тело Клекса ответило раньше разума — спазмом отторжения. Он отшатнулся, прижимая безвольное тело друга к себе.

– С чего это я должен тебе доверять? — голос Клекса дрожал, но не от страха, а от ярости. – Я вижу. Я чувствую. Ты — не он. Ты даже не пытаешься звучать как он.

– Прошу тебя, Клекс... Будь лучшим другом Бискаса, — голос потерял все следы тепла, став плоским, металлическим и грубым. — Передай. Его. Мне.

Выбор был между пропастью и бездной. Передать — предать. Не передать — обречь на что? Он метался взглядом по тупиковым стенам, чувствуя, как лабиринт сжимается вокруг.

Решение приняла внезапная, адская боль. Острая, разрывающая, вонзилась в правое плечо, словно клыки невидимого зверя. Клекс взвыл, инстинктивно схватился за рану левой рукой — и выронил Бискаса. Рыжее тело тяжело упало на пол.

И тут же, как тень из-под земли, возник Крискас. Не лез, а вытек из темноты, плавно и беззвучно. Он подхватил Бискаса с неестественной, почти нежилой лёгкостью и, не глядя на согнувшегося от боли Клекса, растворился в дальнем проходе.

Боль пульсировала раскалённой иглой, но хуже было чувство сокрушительной вины. Клекс поднялся, шатаясь, опираясь на стену. Он должен был идти. Найти. Забрать его обратно.

– Извини, — голос прозвучал прямо за его ухом, тихий, вежливый и абсолютно пустой. — Ты слишком много знаешь.

Клекс не успел даже обернуться. Глухой щелчок — и мир погас без суеты. Его тело безвольно осело на груду обломков.

Крискас стоял над ним, повертев в руке железный топор. На лице не было ни злобы, ни торжества. Только холодная удовлетворённость ремесленника, закончившего работу.

– Отлично. Теперь никто не помешает, — он щёлкнул пальцами, и звук этот был сухим, как ломаемая кость.

Когда он скрылся в «безопасной» зоне, из противоположного туннеля вышли двое. Кошка с мягкой, будто припылённой мятной шерстью и пронзительными оливковыми глазами, внимательными и печальными. И коричневый кот, крепкий, молчаливый, с взглядом тяжёлым, как камень.

Они без лишних слов, синхронно и эффективно, подняли тело Клекса. Не как друга, а как груз. Как улику. И понесли в глубины лаборатории — туда, где царила вечная темнота и хранились секреты, которые не должны были видеть чужие глаза. За ними оставалась только тишина да маслянистый отблеск лужи, по-прежнему хранивший искажённое лицо того, кому больше не мог верить никто.

Продолжение следует..