часть 8

Внезапно в дверном проёме, словно призрак из прошлого, возникла тень. Ора замерла, словно окаменев, дыхание перехватило. Медленные, размеренные шаги эхом отдавались в напряжённой тишине.

Ора увидела его. Майки. Но это был не тот Майки, которого она знала. Не тот Майки, чья улыбка могла растопить лёд, чьи глаза светились надеждой. Это была лишь бледная тень, призрак былого величия, сломленный и опустошённый.

Его светлые волосы, когда-то развевавшиеся на ветру, словно знамя свободы, теперь были коротко подстрижены, лишая его облик дерзости и мальчишеского задора. Лицо бледное, измождённое, словно выпитое горем. Глаза пустые, усталые, в них зияла бездонная пропасть, поглощающая свет и надежду. В них не было ни злости, ни гнева, ни даже удивления, лишь ледяное безразличие, пугающее до дрожи.

Одет просто: черная кофта, черные брюки. Никаких украшений, никаких атрибутов власти. Он больше не нуждался во внешних атрибутах, не хотел казаться сильным. Он был лишь призраком, потерявшим связь с реальностью, со своим прошлым. Улыбка, которая когда-то озаряла его лицо, как солнце, исчезла навсегда, оставив лишь печать печали и отчуждения.

Он молча стоял перед девушкой, неподвижный, словно статуя, изваянная из боли и отчаяния. Взгляд острый, пронзающий, словно лезвие ножа, проникал в самую душу, выискивая ответы, оправдания, хоть что-то, что могло бы смягчить боль предательства. Ора чувствовала себя беззащитной, словно её выставили на всеобщее обозрение.

Вина, сожаление, сострадание переполняли её. Она причинила ему слишком много боли, оставив лишь руины и пепел.

Майки осмотрел Ору сверху вниз. Взгляд холодный, отстраненный, словно изучающий диковинный экспонат. В нем не было ни гнева, ни ненависти, лишь ледяное безразличие, парализующее волю.

– Мона, – произнес он тихо, хрипло, словно пробуя на вкус старое имя, словно вынося приговор. В его голосе сквозили усталость, горечь и... что-то ещё, что-то необъяснимое.

Ора вздрогнула, словно от удара током. Старое имя, вырвавшееся из глубин прошлого, пробудило болезненные воспоминания, оживило призраков былых дней.

– Майки, – прошептала она, стараясь сдержать дрожь в голосе. В её голосе звучала мольба о прощении, надежда на понимание и... ужас.

– Почему? – спросил он грубоватым голосом. – Почему ты так поступила? Зачем обманула нас? - совершенно спокойно спрашивал Манджиро.

В его глазах — вопрос, мучивший его годами, разрывающий душу на части.

– Я... – начала она, но слова застряли в горле, словно колючий ком. Она не знала, как объяснить, как оправдать предательство.

– Знала, как нам будет больно, – продолжил Майки, словно не слыша её оправданий. – Знала, что я буду страдать. И всё равно сделала это. Почему?

Ора снова опустила взгляд, не в силах выдержать его пронзительный взгляд. Чувство вины давило, не давая дышать, словно непосильный груз.

– Я не хотела причинять вам боль, – прошептала она, признавая поражение. – Я просто хотела...

– Что ты хотела? – перебил Майки, повысив голос. В его голосе звучали гнев, отчаяние и... непонимание. – Начать новую жизнь? Забыть о нас?

Ора молчала, понимая, что он прав, что её мотивы были эгоистичными, она думала только о себе, о своём спасении, а не о тех, кто остался.

Майки глубоко вздохнул, стараясь успокоиться.

– Я не понимаю, – тихо сказал он, словно разговаривая сам с собой. – Почему ты не могла просто сказать нам правду? Почему ты так подло поступила?

– Я думал, мы друзья, – сказал он. – Думал, мы доверяем друг другу.

Мелкие капельки слёз текли по щекам Моны, обнажая всю её уязвимость. Она разрушила доверие, разрушила абсолютно всё.

– Прости меня, Майки, – прошептала она. – Я знаю, что поступила неправильно.

Майки покачал головой, отвергая её извинения.

– Прощение... – пробормотал он, глядя в пустоту. – Что теперь с этим прощением?

Он замолчал. Мона тоже молчала, слова казались бессмысленными, пустыми.

Наконец Майки вздохнул, словно выдыхая всю боль, всю горечь, накопившуюся в его сердце.

– Что ты теперь будешь делать? – спросил он, его голос был лишён каких-либо эмоций. Он звучал так, будто задавал вопрос себе, а не ей.

Ора пожала плечами, не зная, что ответить. Её прошлое раскрыто, её ложь разоблачена. Её будущее туманно, неопределённо. Она словно оказалась в тупике.

– Я не знаю, – ответила она, эхом отражая его пустоту.

Майки застыл, словно изваянный из камня, на его лице не было ни единой эмоции.

Парень стоял, отгородившись стеной безразличия, словно происходящее не имело к нему никакого отношения. Его взгляд, пустой и отрешённый, казалось, проникал сквозь Ору, заглядывая в бездну её души, но не находил там ничего, кроме лжи и предательства.

Тишина в комнате давила, словно бетонная плита, готовая обрушиться в любой момент, лишая воздуха и свободы.

Майки словно умер внутри, оставив лишь оболочку, которая лишь отдалённо напоминала прежнего лидера Тосвы.

Собравшись с духом, Ора решилась нарушить гнетущую тишину. Ей больше нечего было терять. Девушка уже потеряла его доверие и его уважение. Теперь оставалось лишь рассказать правду, какой бы горькой она ни была, и ждать, что будет дальше.

– Я ушла от вас, потому что не хотела продолжать жить в этом криминальном мире, – произнесла она, стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы её голос не дрожал от волнения.

– Я знала, что если продолжу, то никто меня не спасёт, и я действительно окажусь в могиле. Я видела, что происходит с теми, кто слишком долго вращается в этом кругу. Они теряют всё. Я не хотела такой участи.

Она подняла глаза на Майки, ожидая увидеть в его взгляде хоть искру понимания, хоть каплю сочувствия. Но его лицо оставалось непроницаемым. Парень никак не реагировал, словно слушал скучную историю.

– Если бы я не «предала» вас и действительно умерла, ты бы и впрямь страдал из-за моей кончины всю оставшуюся жизнь, – продолжила она, вкладывая в свои слова всю свою решимость и уверенность.

Ей хотелось, чтобы он понял, что её решение было продиктовано не только эгоизмом, но и заботой о нём.

Девушка произнесла это без запинки и с гордостью, словно бросая вызов судьбе. Она не жалела о своём решении, потому что знала, что поступила правильно. Мона спасла себя и, возможно, даже спасла Майки от ещё большей боли.

В этот момент в разговор бесцеремонно вмешался Санзу, который до этого молча наблюдал за происходящим, словно хищник, выжидающий подходящего момента для нападения. Его лицо исказилось от злости и презрения, губы скривились в злобной усмешке.

– Да кто ты вообще такая? – воскликнул он, обращаясь к Моне с неприкрытым пренебрежением. Он словно ждал этого момента, чтобы выплеснуть на неё всю свою ненависть и ревность. – Ты никто по сравнению с Майки! Ты всего лишь жалкая предательница, которая сбежала, оставив нас всех в дерьме! И ты так и не ответила за свои действия в клубе!

Он выплюнул эти слова, словно яд, пытаясь унизить Мону и возвысить Майки. Он ревновал к её прошлому, ревновал к её связи с Майки. Он считал её угрозой, помехой, которая мешает ему быть ближе к своему кумиру.

Мона, услышав его речь, мгновенно вспыхнула от ярости. Она ненавидела этого самодовольного, наглого мальчишку, который считал себя вправе судить её, который ничего не знал о её жизни, о её страданиях, о её мотивах. Она ненавидела его за то, что он пытался её унизить, за то, что он лез не в своё дело.

– А ты кто такой? – ответила она, медленно поднимаясь с кровати, бросая на Санзу испепеляющий взгляд, полный ненависти и презрения. Её голос звенел от гнева, готового вырваться наружу. – Розововолосый ублюдок, из-за которого мне пришлось выпрыгнуть из окна, чтобы спастись! Именно из-за тебя я точно сломала пару косточек и получила кучу ранений при падении, идиот! Думаешь, я буду перед тобой отчитываться? Да ты даже пыли на ботинках Майки не стоишь!

Мона выкрикнула эти слова, выплескивая на Санзу всё что только было у неё на душе. Ей было плевать на его чувства, плевать на его положение, плевать на последствия. Она хотела лишь одного — чтобы он замолчал.

Комната словно наэлектризовалась от напряжения, в воздухе летали искры ненависти. Майки продолжал молча наблюдать за разгорающейся ссорой.

Казалось, происходящее его не волнует, словно он уже давно разучился чувствовать, разучился злиться, разучился любить.

Мона и Санзу стояли друг напротив друга, готовые броситься в бой. В их глазах горела ненависть, кулаки сжимались от злости, тела напряглись, словно пружины, готовые распрямиться в любой момент. Ещё немного, и они начнут драться, не обращая внимания на присутствие Майки, забыв обо всём уважении.

Напряжение в комнате достигло критической отметки. Мона, чувствуя хватку Риндо на своих плечах, пыталась вырваться, но его руки крепко держали её, не позволяя сделать ни шагу.

Девушка чувствовала, как внутри неё клокочет ярость, готовая вырваться наружу и смести всё на своём пути. В голове пульсировала одна мысль: «Я должна преподать этому самодовольному ублюдку урок!»

Санзу, с другой стороны, смотрел на Риндо, который до этого безшумно сидел в комнате наблюдая за ссорой, как на предателя. Его глаза горели ненавистью, а в голосе слышалось неприкрытое презрение.

– Что ты творишь, Хайтани? – прошипел он сквозь стиснутые зубы, приближаясь к Риндо. Каждый его шаг, каждое движение были пропитаны ядом. – Защищаешь её? Забыл, что она сделала? Она предала Майки! Она солгала нам всем!

Риндо, не отрывая взгляда от Санзу, сжал губы в тонкую линию. В его глазах читались раздражение и усталость. Ему надоели эти склоки, эта глупая вражда. Он хотел лишь одного — чтобы все оставили их в покое.

– Я не забыл, – ответил он, стараясь сохранять спокойствие. – Но это не даёт тебе права оскорблять её. И уж тем более нападать на неё, учитывая её состояние. Она и так достаточно пострадала.

– Пострадала? – усмехнулся Санзу, и его лицо исказилось в злобной гримасе. – Да она заслуживает большего! Она должна страдать за то, что сделала с Майки!

Он сделал ещё один шаг вперёд, приблизившись к Риндо вплотную. Их лица разделяли считанные сантиметры.

– Ты не понимаешь, что делаешь, Хайтани, – прошептал Санзу, его голос сочился ядом. – Мы должны избавиться от неё.

Риндо на мгновение задумался. Он понимал, что говорит Санзу, понимал, что возвращение Оры может негативно сказаться на Майки.

Он сам видел, как тот изменился, как потух его взгляд. Но он не мог допустить, чтобы кто-то причинил ей вред. Он чувствовал ответственность за неё, чувствовал потребность защитить её, даже если она этого не заслуживала.

– Не тебе решать, что лучше для Майки, – ответил Риндо, отталкивая Санзу от себя. – Он сам разберётся. А ты, если не перестанешь нести чушь, получишь по морде.

Санзу, не ожидавший такого отпора, опешил. Ярость в его глазах вспыхнула с новой силой. Он сжал кулаки, готовясь броситься в бой.

– Да ты... – начал он, но не успел договорить.

В этот момент Мона, воспользовавшись замешательством Санзу, вырвалась из хватки Риндо и со всей силы ударила Санзу по щеке. Звук удара эхом разнёсся по комнате, заставив братьев Хайтани вздрогнуть от неожиданности.

– За то, что посмел указывать мне, что делать, – прорычала Мона, глядя на Санзу сверху вниз.

Санзу, ошеломлённый, схватился за щёку, на которой мгновенно покраснел след от удара. Он не мог поверить, что эта измученная, раненая женщина осмелилась поднять на него руку.

Ран, стоявший в проёме и молча наблюдавший за происходящим, тихо присвистнул.

– Ну и ну, – пробормотал он, усмехаясь. – Вот это я понимаю, страсти накаляются.

Коко, стоявший рядом с ним, лишь покачал головой, осуждающе глядя на происходящее.

Напряжение в комнате достигло апогея. Казалось, вот-вот начнётся настоящая война, в которой никто не останется в стороне.

Именно в этот момент произошло то, чего никто не ожидал. Майки, который до этого стоял как бесчувственная статуя, вдруг ожил. Он медленно повернулся и, не говоря ни слова, направился к выходу из комнаты.

Его движения были плавными и размеренными, словно он был далёк от происходящего, словно его не волновала надвигающаяся буря. Он просто уходил, оставляя Мону, Санзу, Риндо и братьев Хайтани разбираться между собой.

Мона, увидев, как Майки уходит, почувствовала, как её сердце разрывается от боли.

Он подошёл к двери, остановился на мгновение, словно что-то вспомнив, и бросил взгляд на Ору. В его пустых, безжизненных глазах не было ни любви, ни ненависти, ни злости, ни сочувствия. Лишь всепоглощающее, пугающее безразличие.