Мелодии в сумерках

23:34 22 июня 2015, понедельник

Incubus — «Monuments and Melodies»

https://youtu.be/Wssc_v7W0g0

Поднявшись наверх после короткой прогулки по душ- ным и грязным улочкам Ноутона, я устроилась на диване в гостиной с чашкой отвратительного кофе, пачкой леден- цов и телефоном. Как настоящая отличница, я приготови- ла листы бумаги и ручку, чтобы выписать самое важное. Но вначале мне нужно было описать тебе все, что случи- лось со мной за день: встречу с Мегс, прогулку к месту, где ты жила, дом с красной/черной дверью, айпод и Стюарта. Может быть, это и есть дорожка из хлебных крошек, ко- торую оставила для меня ты? Может, среди разрозненных фактов и прячется ключ? Так сложно сконцентрироваться, когда живешь с ощущением того, что все происходит не с тобой и не по-настоящему.

Не знаю, сколько прошло времени, но глаза у меня болели, а за окном начало смеркаться. Я поглядела на гору исписанных бумажек: сплошные схемы и корявые орнаменты из звездочек и букв. Ну вот, теперь я заправ- ский детектив, как в триллере про маньяка, осталось только развесить заметки на стене и протянуть лучики из красных нитей от фото к фото. Впрочем, я не отметаю возможность, что когда-нибудь сделаю это, если есть хотя бы маленький шанс, что от этого будет прок.

Потерев глаза и размяв затекшую ногу, я встала и пошла на кухню отнести грязную чашку. Над верхушками домов алели лучи закатного солнца, делая все вокруг таинственным и волшебным. Мне вспомнилось описание из какой-то сказки: когда последний луч солнца коснется стены, ты увидишь замочную скважину. Я проводила глазами этот последний луч, но он терялся где-то за соседним домом.

Я открыла холодильник, скорее в качестве ритуала, нежели правда пытаясь в нем что-то найти. На нижней полке стояла начатая упаковка сидра «Стронгбоу». Ни- кто не обидится, подумала я и достала банку. Она была ледяной и приятной на ощупь.

Я вышла к черному ходу с твоим айподом в руке. Жара спала, дышалось легко. Ночной ветер принес с пивоварни на окраине сладковатый хлебный запах, который недвусмысленно доказывал, что лагер — это углевод. Я прислушалась. Отовсюду доносились зву- ки: кто-то ужинал на улице, звенел бокалами паб, вда- леке проехал мотоцикл. Для меня лето всегда очень тревожное время: как будто кожа становится тонь- ше, и я чувствую мир вокруг намного острее и ближе.

Удобно усевшись на крыльце, я вставила наушники в уши и открыла сидр. Сделав глоток, резкий и освежаю- щий, я начала просматривать твои плейлисты в поисках нужного: «Время грустить».

Мне было уютно и немного грустно, как будто я вдруг физически ощутила, как стареют мои клетки, как я медленно, но неотвратимо двигаюсь к тому, чтобы ис- чезнуть, полностью раствориться, впитаться, прорасти, зацвести и опасть. Это чувство неотвратимости и неизбежности было пугающим и сладким одновременно. У меня вообще не бывает простых чувств. Мне кажется, я начала понимать, какое настроение охватывало тебя, когда ты сидела вот так в своем саду, глядя на сине-зелено-золотой отблеск заката над домами. Как будто ты все знала заранее и смирилась.

Я провожала глазами остывающее солнце, оставляющее позади тлеющий свет, когда почувствовала колебание воздуха у себя за спиной. Меня обдало хо- лодом.

— Джен? — тихо позвала я в темноту.

Рядом со мной присел Стюарт с банкой сидра. Я вы- дернула наушники и шутливо ударила его по плечу.

— Между прочим, уже третий раз ты вот так подкра- дываешься! Надеюсь, ты знаешь, как оказать первую помощь при инфаркте.

— Извини, я поздоровался, просто не заметил, что ты в наушниках,— виновато усмехнулся он.— Опять.

— Да ничего страшного.

Пару секунд мы просто смотрели в соседний сад, вид- невшийся между домами, и молчали.

— Смотрю, ты очень любишь музыку,— Стю отхлебнул сидра.

— Это айпод сестры. Пытаюсь заглянуть ей в душу.

— Можно посмотреть? — Он протянул руку, и я по- ложила холодный кусок перламутра в его раскрытую ла- донь. Застрекотало колесико айпода.

— Что скажешь? — осведомилась я через несколько секунд.

— Хороший вкус. Тут есть несколько редких запи- сей The Red Room. О существовании этих песен только настоящие фанаты знают: там еще Крис поет. Он дико талантливый, не терпится его услышать завтра. Тепе- решний солист, Хью Вудвард, довольно посредственный музыкант. Таких миллионы, заметным его делает только внешность и харизма. Все девочки его обожают,— он бросил на меня косой взгляд.

— Ну, видно, я не все,— пожала я плечами.— То есть умом я, конечно, понимаю, почему он считается красав- чиком, но равнодушна к такому типу. А вот музыка у них вроде неплохая.

— Вряд ли тут большая заслуга Хью. Все песни пи- шет Марк Риммер. Он и правда гений. Ну почти. Его песни печальные и веселые одновременно, даже уди- вительно. И тексты отличные, он придает им особое значение. Это не просто рифмовки. Но, конечно, жаль, что Крис МакКоннелл больше не с ним,— Стю грустно улыбнулся, совсем как ты, когда рассказывала про разрыв The Libertines в один из своих последних приездов.— Их дуэт — настоящий огонь. Они были как бра- тья. А потом раз — и все. Сохранилась лишь пригоршня песен и пара видео, но они действительно отличались от всех остальных. Такие явления в рок-музыке нечасто бывают, может, один раз в поколение. Жаль, что им так и не суждено было стать великими. Да и Бен, их старый барабанщик, реально крутой. Сейчас The Red Room — стадионные боги девичьих сердец, но от рока в них осталось немного.

Пару минут мы просто молчали. Стю крутил список песен вверх-вниз.

— А что ты можешь сказать о ней как о человеке, увидев, что она слушала? — спросила я.— Ведь такое зеркало души, как айпод, еще поискать.

— Скажу, что она была романтичной,— он осекся и виновато взглянул на меня.

До меня не сразу дошло, в чем дело.

— Ничего, я тоже постоянно путаюсь, в каком вре- мени говорить о ней.

Мне невольно вспомнились сегодняшние слова Мегс о том, что ты умерла. Я посмотрела в темноту.

— Так вот,— продолжил Стюарт,— она очень романтичная, потому что тут столько всего о любви.

— А разве не все песни на свете так или иначе посвящены любви... или смерти?

Стюарт уставился на меня широко раскрытыми глазами. Не знаю, чего в них было больше — удивления или восхищения. Или поровну того и другого. Странный паренек. Потом он призадумался, прихлебывая сидр и глядя за горизонт.

— Ну нет, наверное, я не соглашусь. Сложный вопрос. Вот послушай,— он протянул мне один наушник. Я придвинулась поближе. Заиграла «Тrue Love Waits», где мне был знаком каждый звук. Мне нравилось, что Стю всегда ждет конца куплета, прежде чем заговорить. — Ты знала, что песня написана по мотивам сюжета из новостей? — произнес Стю, дождавшись проигрыша.— Про маленького мальчика, которого мать на не- сколько дней оставила дома одного. Когда знаешь исто- рию, сама песня звучит по-другому, ее смысл гораздо глубже, и она... больнее. 

Я кивнула.

— Но ведь все равно это о любви — просто о другой, более вселенской, что ли?

По правде, она всегда вызывала у меня мысли о тебе, запертой в подвале или на чердаке какого-то страшного дома. Вот, опять мне мерещатся подвалы! В сущности, все песни так или иначе вызывали мысли о тебе, потому что говорили о любви или о смерти.

— Она думала о смерти,— Стюарт снова принялся крутить колесико айпода.

— А разве можно жить не думая о ней? У меня вот тоже бывают такие настроения, когда слушаю некото- рые песни Coldplay в темноте.

Он скривился.

— Я что-то не то сказала? — Ты правда слушаешь Coldplay? — Ну так, иногда,— я почувствовала, как щеки одеревенели от смущения, будто я случайно проговорилась, что до сих пор писаюсь в штаны.— А что, тебе не нра- вится?

— Не то чтобы не нравится. Ранние альбомы нор- мальные. Мне сложно это сформулировать,— он по- смотрел на меня очень серьезно, как будто речь шла о каком-то принципиальном для него вопросе.— Ника, они же такие пафосные и пустые, все, что они хотели сказать, они сказали на первом альбоме, а дальше на- чался бизнес. Они в топе-то оказываются только потому, что продают альбом за девяносто девять центов.

Я призадумалась.

— Знаешь, сестра сказала мне однажды, чтобы я держалась подальше от притворщиков,— вспомнила я.

Стюарт немного прищурился:

— Притворщиков? — Ну да. Она считала, что есть настоящие музыканты, а есть имитаторы. Ты про это?

— Интересная мысль. Пожалуй, так и есть. — Ты можешь объяснить мне, в чем тут смысл? Стюарт сделал большой глоток сидра. — Не уверен, что твоя сестра имела в виду то же самое, но я бы объяснил это так. Для нас и нескольких предыдущих поколений музыка неизмеримо важнее, чем просто увлечение или способ снять стресс. Мы вкладываем в нее гораздо больше смысла, она стала для нас целой вселенной, местом, где мы находим себя, нашим способом познания мира. Только сделай погромче — и ты дома, где бы ты ни был. Только подумай: ты ведь не сможешь воспринимать всерьез человека, который слушает R'n'B, если сама слушаешь мэдчестер. Дело не в том, что одни группы лучше других, но музыка — самый быстрый способ разделить мир на своих и чужих. При всей ее важности, мы не уделяем музыке должного внимания. Ведь все не так просто, как кажется. Нет никаких жанров. Просто есть настоящая музыка, а есть подделка. Существует огромная разница между Nirvana и Puddle of Mud, между альбомом «Multiply» Эда Ширана и Death Cab for Cutie. И существует причина, почему Fall Out Boy всегда будут собирать горстку тринадцатилеток, а на Джерарда Уэя будут ходить толпы, пусть даже My Chemical Romance распались, а его сольные песни — дерьмо. Я даже не уверен, что отличия можно описать как-то логически. Они на уровне какого-то инстинкта. Но некоторые люди их видят, а другим все равно. Суть не в том, нравится тебе группа или нет, потому что речь не о восприятии, а о наличии в музыке чего-то важно- го. Чего-то правдивого. Ну или наоборот, его полного отсутствия. Например, есть группы, которые я терпеть не могу, но понимаю, почему они важны для музыки и для истории. И популярность, кстати, тоже ни при чем. Тут важна честность: настоящая боль, или настоящее веселье, или еще что-то — главное, чтобы только правдивое. Стоит писать песню, только если хочешь сказать что-то важное для себя самого. Иначе остается лишь притворство. И люди его почувствуют. Да, именно при- творство. Можно прыгать по сцене, орать, бросаться головой вниз в толпу и бить гитары об пол, сочинять песни о тяжелой жизни и проблемах, фотографировать- ся с фанатами, а потом приходить в отель, пить травяной чай и засыпать в одиннадцать с блаженной улыбкой на лице и анализом мочи как у младенца. Я не осуждаю людей, которые предпочитают травяной чай; я просто хочу сказать, что, как правило, те, кому есть что сказать, горят изнутри, им больно и классно, и они заряжают этим всех, кто их слушает. Им нужно заглушать этот огонь, поэтому они пьют, колются и все такое. Музыка не одежда, которую можно скинуть и вернуться к нормальной жизни. Это стигматы. И поэтому Боб Дилан, поющий в «Subterranean Homesick Blues» о том, что ему не хватает доллара по чеку за ужин, гораздо глубже любого конвейерного трека про войну, глобальное потепление и ужасы капитализма от самой прогрессивной вегетарианской группы. Вот как- то так, наверное. Не знаю,— он перевел дыхание и залпом допил остатки сидра.

Я засмотрелась вдаль, на мерцающие огоньки окон. Его слова медленно проникали в мой мозг, как жидкость впитывается в толстую ткань. Позади нас, в глубине паба, кто-то бросил монетку в музыкальный автомат, и раздалась музыка. Я не могла вспомнить, что это — что- то до боли знакомое.

— Что это играет? Стю прислушался: — Так и вертится на языке... Мы замерли, вслушиваясь в еле слышную мелодию, пока она не стихла совсем.

— Incubus,— наконец сказал Стю. Невидящими глазами я уставилась глубоко в темноту и сделала большой глоток. Мы так и остались сидеть, склонившись друг к другу, каждый с наушником в ухе, хотя там давно ничего не играло.

Status: не прочитано