Глава 12. Она

Уже ночь, и я возвращаюсь с дела. Пока иду по коридору, из своей комнаты выходит Чума, говоря по телефону, и параллельно надевая пальто.

— Да... Да, я выезжаю, буду к утру... До свидания.

Он явно торопится, и его голос встревожен. Какие-то мафиозные разборки? Странно видеть его таким.

— Придется уехать на пару дней, — говорит он мне, забегая в лифт.

— Ладно, можешь не торопиться возвращаться.

— Очень смешно.

Когда лифт с ним уезжает, у меня даже улучшается настроение — здорово хотя бы немного отдохнуть от этого придурка.

* * *

— В смысле брат умер? — я стою у командира в кабинете и не могу поверить своим ушам. — У него есть брат? То есть был.

— Да, мне тоже казалось, что он поднялся к нам прямиком из ада, но у него есть семья. Не завидую я тем, кто к этому причастен: он их на кусочки порвет.

— Да уж... Известно, что именно произошло?

— Паутине не понравилось, что Чума нам помогает. До него самого им не добраться, поэтому они убили единственного его родственника. При чем, на сколько я знаю, его брат не был замешан ни в чем противозаконном — обычный гражданский.

Жаль его. Их обоих.

— Постарайся не распространяться об этом, хотя, мне кажется, слухи уже поползли.

В этом командир прав: не понятно откуда, но все уже знают о том, что Чума уехал хоронить своего брата. И через два дня, когда тот возвращается, никто не собирается об этом молчать.

— Справедливость все-таки есть! Почувствуй, тварь, какого этого, когда умирает тот, кого ты любишь!

— Хм, глупо с твоей стороны предполагать, что мне не все равно, — Чума выглядит как обычно, как будто ничего не произошло. Даже ухмылка на месте.

...

— Чума, а мы сегодня устраиваем вечеринку! Будем праздновать смерть твоего братца.

— Отличная идея! Я бы присоединился, но на сегодня у меня запланировано поедание младенцев.

...

— Спорю, твой брат был такой же мразью, как ты.

— Даже хуже. Единственное о чем я сожалею, так это о том, что не я был тем, кто его прикончил.

И так далее весь день...

* * *

— Мне было бы легче видеть, как он убивает каждого на этой базе, чем это его "равнодушие". Оно было вполне убедительно. Думаю, я бы даже купилась, если бы не видела его той ночью, когда он уезжал, — мы созваниваемся с Джином. Мне нужно было с кем-то поделиться тем, что происходит.

— Но ты говоришь, что в тот момент, ты не поняла, что у него что-то случилось?

— Да, просто он был взволнован... Но даже это было необычно. Понимаешь, у него всегда выражение лица либо "я тебя убью", либо "мне плевать, ты просто пешка в моих руках".

— Ага... Думаю, он не привык или боится показывать свои эмоции... Прости, я тут начал ходить к психотерапевту, и теперь пытаюсь всех анализировать, - Джин смеется.

— К психотерапевту? Круто! Я рада это слышать.

— Да да, ты давно говорила, что нужно пойти, и вот, я, наконец, собрался с силами.

— Ты молодец!

— Спасибо. А возвращаясь к этому Чуме... Должно быть, ему одиноко. Я знаю, ты говорила, что он на голову отбитый. Но еще я знаю, что ты не стала бы просто так переживать, и мы бы не обсуждали это.

— Да, не знаю... Я смотрела, как сегодня все говорят ему эти ужасные вещи, и мне было обидно. Когда я потеряла родителей... Если он чувствует хотя бы десятую часть того, что чувствовала я тогда, ему должно быть очень больно.

Мы еще немного болтаем про прошлое, потом про психотерапию, и Билл уходит спать.

Час ночи. Не думаю, что Чуме сейчас до сна. Беру две бутылки пива, которые купила вчера, и подхожу к его комнате. Недолго сомневаюсь, но потом все-таки стучу в дверь:

— Хей, это я.

— У тебя что-то срочное? — его голос кажется уставшим.

— Нет, просто завалялись две бутылки пива в холодильнике, никак не могу выпить. Не поможешь?

Несколько секунд тишины, после чего Чума открывает дверь. Он одет в спортивные штаны и толстовку. Видимо, он недавно вышел из душа, потому что его волосы распущены и мокрые. Я протягиваю ему бутылку, мы садимся на кровать и какое-то время молча пьем. Включена только настольная лампа, поэтому комнату окутывает полумрак. От Чумы приятно пахнет мятой — наверное, это его гель для душа. Неловкости нет, но мне хочется что-то сказать.

— Знаешь, у меня нет семьи. Но у меня есть друг — Джин — он мне как младший брат. Он тоже работал здесь несколько лет назад, пока не... кое-что произошло, и он уволился. Мы с ним общаемся до сих пор, и он такая заноза в заднице, — я улыбаюсь. — Он совершенно не умеет пить, и каждый раз, когда он напивается, он влюбляется в первую встречную девушку. Потом звонит мне и ноет, что встретил любовь всей своей жизни в автобусе, но не успел взять ее номер, и теперь не знает как ее найти. И так каждые пару месяцев.

Чума усмехается. На этот раз мне приятно видеть его улыбку.

— А еще однажды он решил, что он гений в приготовлении алкоголя, и открыл какой-то новый рецепт настойки. Боже! Это было так отвратительно, — я не могу удержаться от смеха, вспоминая, как попробовала его бурду. — Ладно бы, она была слишком горькая или сладкая, но она была соленая!

Чума тоже начинает смеяться:

— Серьезно? Соленая?

— Да! Когда он сам ее попробовал, то пытался сделать вид, что это просто я ничего не понимаю, но через пару глотков сдался. Это было очень смешно!

— Ха-ха, могу представить.

Чума допивает бутылку и ставит ее на пол:

— Я уже чувствую себя пьяным. Просто обычно я не пью — не могу позволить себе плохо соображать. Никогда не знаешь, когда кто-то снова захочет убить тебя, - он говорит это совершенно обыденным тоном, но я ощущаю тоску. Хоть мы и занимаемся с ним схожими вещами, я редко чувствую себя незащищенной. Как минимум, на базе я всегда могу расслабиться. Наверное, когда работаешь на мафию, даже своим ты не можешь полностью доверять.

— Вот мой брат хорошо умеет... умел пить, даже слишком, — неожиданно весело говорит Чума. — Иногда мы с ним пили на спор — кто быстрее сдастся. Как правило, заканчивалось это тем, что он тащил мое тело домой, и утром я просыпался весь разрисованный краской! Какие-то дурацкие усы, очки, матерные слова на все тело... В общем детский сад.

— Интересно твой брат развлекается.

— Да, просто он художник. И вообще-то неплохой. Но один раз такое учудил! Он нарисовал мне картину на день рождения. И знаешь, что это было? Намалеванный темно-синий круг на черном фоне! — голос у Чумы возмущенный, но он все еще улыбается. — Да любой ребенок такое нарисует! А добил он это тем, что сказал, что так он меня видит. Видите ли, это отражение моей души! Придурок...

Лицо Чумы медленно грустнеет. Его глаза начинают краснеть, и он закрывает их рукой.

— Думаю, тебе пора идти, — тихо произносит он.

Оставались ли в живых те, кто хоть раз видел его слезы? Думаю, в его голове это совершенно противоречит образу бесчувственного альфа-самца, который он выстроил. Но я не хочу уходить. Просто не хочу.

Я обнимаю его крепко и говорю ему на ухо:

— Позволь мне остаться с тобой. Знаю, ты чувствуешь себя уязвимым, но ты можешь мне верить.

Он молчит, и я просто продолжаю обнимать его.

— Если ты скажешь кому-то, что я плакал, я тебя убью.

Я улыбаюсь.

— Я никому не скажу. Но не потому что ты убьешь меня.

Он наконец убирает ладонь и смотрит на меня. В его мокрых глазах я вижу непонимание, недоверие, но вместе с этим... надежду?

— Тогда почему?

И правда, почему?

— Не знаю... Потому что мне не хочется так с тобой поступать. Не подумай, ты все еще самый мерзкий тип из всех, кого я знаю, — говорю я с улыбкой. — Но я не буду использовать твою боль.

Я не уверена, стоит ли это говорить, и поэтому произношу очень тихо:

— Мне почему-то нравится смотреть... как ты плачешь. Не потому что тебе больно. А потому что... когда люди уязвимы — это прекрасно, понимаешь?

Его взгляд... Я такого раньше у него не видела. И не подумала бы, что он может смотреть... так.

Почему-то мне становится не по себе. Я беру свою бутылку и тоже допиваю. Думаю, поняв мое состояние, Чума говорит:

— Спасибо, что пришла, Тень. Правда. Не хочу задерживать тебя. Уже поздно — иди ложись спать.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной.