Пролог

«Иногда мы не хотим исцеляться, потому что боль, которую мы чувствуем, - единственная оставшаяся связь с тем, что мы потеряли.»

В ожидании десятой годовщины моего обещания пожить подольше, настроение было скверным. Прохожие прятали носы варежками, шарфами, поскальзываясь, неслись куда-то по ледяной скорлупе проспекта. Наверное, можно придумать себе много занятий для вечера пятницы, особенно, если у вас есть кому дарить подарки на предстоящее Рождество. Но мне, к счастью, беспокоиться о подобном уже давным-давно не приходилось. Как-то так вышло, что я осталась одна. И пусть сейчас я смотрю в глаза, всем пробегающим мимо людям, у меня нет желания рассказать кому либо из них слезливую историю своего прошлого. Стоит им на мгновение остановиться, оторваться от сочинения списка продуктов, телефонного разговора, попыток удержать равновесие и заметить, что кто-то, со всей наглостью смотрит прямо на них... Они увидят, что этот кто-то – безумная, очевидно, девушка, лет двадцати-двадцати пяти, может, в их понимании, хорошенькая, в кричащем, карминовом пальто. Вот и всё, что они захотят заметить. Никакой истории им не захочется для меня придумать, разве что ту, где я сбегаю из соответствующих учреждений, ведь, только безумный будет с вызовом смотреть в глаза простым прохожим. Производить неприятное впечатление не только полезный навык, но и занимательное хобби, если отчего-то вы озлоблены на всех, кто не скрываемо счастлив. Промозглый ветер насквозь продувает мою одежду и сыпет в лицо маленькие льдинки, небо стремительно темнеет. Даже весёлая предпраздничная иллюминация, в такую погоду, не способна сделать город хоть немного приветливей. Я иду, не ускоряясь, терпеливо жду, пока ноги вынесут меня из студ городка на окраину. Туда, где деревья растут ни аккуратно высаженными рядами, а вразброс, где улицу освещают только редкие садовые фонарики, но никто не боится темноты, потому что скопление частных домов охраняет бдительный сторож и высокая живая изгородь.

На холме, у самого горизонта, полулежит самый старый и самый большой дом. Я вижу его, стоит только пройти через пропускной пункт. Большая территория огорожена кованым забором, сад, видно, давно забытый, разросся и помрачнел, из труб не идёт дым, ни в одном из окон не горит свет. Дом знает, что выглядит нелепо роскошным и незаслуженно забытым, он стыдливо прячет белый фасад за кривыми деревьями. Ему так обидно, что все соседи в его сторону даже не смотрят, он столь одинок, что собирает в своих чердаках голубиные стаи. Мне, как и всем, знающим кровавую историю этого особняка, хочется обойти его стороной, только вот это мой дом. И я единственная, кто его не оставил. Бреду по подъездной гравийной дороге, поднимаюсь по каминным ступеням, открываю тяжёлую деревянную дверь, замираю в холе. Здесь едва ли теплее, чем на улице, и прежде, чем сменить своё пальто на старую куртку, собрать волосы и затопить камин, мне нужно ещё немного времени. Хочется хоть на минуту представить, что я пришла только в гости, а история сумасшедшей хозяйки – это не моя история, и мне не придётся провести здесь три рождественских выходных в гордом одиночестве, развлекая себя попытками оживить и разогреть вечно мёртвый и вечно холодный дом.