Глава 13.1. Хронический рецидив.

От автора: ползем к финалу со скоростью дохлой улитки, да. Надеюсь, до нг доползем.

***

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Л. Н. Толстой, «Анна Каренина»

***

Кристина Метельская.

— Прошу прощения за вторжение, но мне необходимо с вами поговорить, — выдавливаю из себя что-то, отдаленно напоминающее человеческую улыбку. — Разумеется, если вы не против уделить мне пятнадцать минут вашего бесценного времени.

Голос звучал так неестественно, словно его надиктовал голосовой помощник. Что, в общем-то было не так уж и далеко от правды. Я эту дурацкую речь отрепетировала раз пять перед выходом, пока Тим, с видом антрополога наблюдал за процессом и делал ставки, сорвусь ли я на хриплый смешок или меня просто вырвет от нервного перенапряжения.

Та версия меня, что когда-то пыталась изображать милую девушку ее сына, уже давно и бесповоротно отправилась на свалку. Оставшийся экземпляр был куда менее презентабелен: нервный, заведенный до состояния высокой готовности, и до панического ужаса неуверенный в адекватности собственной затеи.

Идеальный набор для душевной беседы на тему «давайте спасать вашего отпрыска от последствий его же упрямства», да.

Виктория Игорьевна замирает на пороге, совершая неторопливый, детальный разбор моей персоны, задерживая особое внимание на сапогах. Вернее, на том, что от них осталось после форсирования всех луж и просто грязных участков пути от такси до ее подъезда. Их цвет и консистенция поразительно напоминали содержимое моих мозгов после недели бессонницы, тотального помешательства Егорова, и стойкого ощущения, что мой рассудок уже уволился, отправил мне расчет и теперь наслаждается коктейлем где-то на Бали.

Затем ее глаза с надеждой метнулись в пустой коридор за моей спиной. Видимо, в тщетной попытке обнаружить там законное приложение ко мне в виде ее сына, с его вечной ухмылкой, парой язвительных комментариев и готовым оправданием вроде «ма, она у нас немного того, но мы ее любим, не обращай внимания, она в целом безобидная».

Господи, до чего же идиотские мысли лезут в голову, когда твой внутренний диалог уже перешел на стадию предсмертной агонии и напоследок раздает самые бредовые реплики...

— Проходи, — делает приглашающий жест рукой.

На секунду возникает абсолютно детское желание развернуться и сбежать, оставив за собой лишь облако паники и дурацкий след от этих проклятых сапог.

Однако отступать было поздно. И по всем статьям глупо, если учесть, сколько нервных клеток я угробила, прокручивая в голове одну и ту же дурацкую речь, пока готовила ужин, мыла голову и просто смотрела в потолок последние сорок восемь часов.

— Кирюшка не предупреждал, что ты заедешь, — отмечает, но в тоне нет упрека. Есть лишь легкое, изучающее недоумение. — Хотя, судя по... ландшафтному дизайну на твоей обуви, путь твой явно лежал не по асфальту, а через все болота Подмосковья. Да еще и, кажется, специально искала самые глубокие лужи.

Мозг на секунду дает сбой, не понимая, как реагировать.

Интересно, это у них семейное выдавать полную чушь с абсолютно каменным лицом?

— Он не в курсе, — усмешка получается кривой и натянутой. — Ваш драгоценный Кирюшка в данный момент занят высокодуховными практиками: грызет лед, насылает порчу на вражеских нападающих и, судя по последним голосовым, мысленно отрабатывает дриблинг на чьем-то позвоночнике. Стандартный предматчевый ритуал. Я решила не отвлекать его такими мелочами, как мой скромный визит к вам. Уверена, он оценит мою тактическую дальновидность.

Когда, естественно, эволюционирует обратно в человека, перестав общаться на уровне раненого мамонта и вспомнив, что у цивилизованных особей для коммуникации, как правило, используются слова, а не первобытные рыки, густо замешанные на мате и физиологически точных описаниях того, что он хочет со мной сделать.

Если, конечно, к тому знаменательному моменту я еще буду в числе живых и не растворюсь в этой атмосфере безупречного порядка от концентрированного стыда, который давит на психику сильнее, чем его объятия на мои ребра.

— О, значит, мой сын, помимо хоккея, теперь осваивает шаманизм? Интересное расширение профессионального горизонта.

— Это лишь видимая часть айсберга. Подводная куда внушительнее, —отзываюсь, пытаясь отскрести от каблука кусок засохшей грязи.

Ей-богу, я прошла от такси до ее подъезда метров пять, не больше, — а по виду моих сапог, кажется, что я лично участвовала в рытье котлована! — и все потому, что одна идиотка слишком глубоко ушла в себя, мысленно прокручивая аргументы для предстоящей беседы и сочтя излишней роскошью такие мелочи, как «смотреть под ноги».

Неудивительно, что мать Кирилла сейчас смотрит на меня, как на инопланетное существо, которое не просто посетило Землю, но и принесло ей в дар полтонны стратегических запасов Подмосковной глины. Я уже и сама не была уверена, представителем фауны или флоры я являюсь в данный момент.

— Чай будешь? У меня есть отличный ромашковый. Успокаивает нервы. Тебе, как я вижу, как раз не помешает.

— Боюсь, на меня ромашка не действует, — вздыхаю, поднимая глаза. — Иначе бы я уже давно достигла просветления.

— Хм... понимаю. Отчаянный случай требует отчаянных мер, — прищуривается, скептически наблюдая за моими манипуляциями, в ходе которых ее безупречный коврик явно проигрывает битву с моими сапогами. — Может, тогда кофе? С коньяком. Для... тонуса. В лечебных дозах, разумеется.

«Ты что, собралась бухать с матерью своего парня в четыре часа дня?!» — панически орет внутренний голос, который явно перешел в режим выживания и рассматривает эту идею как акт социального самоубийства.

Но альтернатива трезво обсудить с ней Кирилла, его отца, и мою роль во всей этой истории, казалась в данный момент задачей, сравнимой по сложности с дешифровкой древних манускриптов голыми руками. Кофе с коньяком, по сравнению с этим, выглядел как разумный, почти терапевтический компромисс — этакий маленький, алкогольный мостик через пропасть неловкости.

— Если можно, просто чего-нибудь покрепче... — начинаю почти машинально, и тут же ловлю на себе её слегка оживившийся взгляд, в котором промелькнуло нечто среднее между «ах, вот как» и «наконец-то адекватная реакция».

О, Боже. Она действительно считает это хорошей идеей. Видимо, в семье Егоровых принято решать проблемы, начиная с алкогольной базы.

Что ж, логично. Объясняет многое.

— В смысле, чая! Очень. Очень крепкого. Без... добавок. Пожалуйста.

— Ла-адно, — красноречиво тянет так, словно между слогами прячет целый арсенал невысказанных комментариев. — Так, значит, Кирилл ничего не знает о твоем визите сюда. Это говорит о двух вещах: либо ты собираешься сделать ему сюрприз...

Делает паузу, которая тут же повисла в воздухе, густая и некомфортная, как ее идеально чистый ковер под моими грязными каблуками.

Сюрприз? Ага, конечно. Сюрприз в виде моей нервной системы, разобранной на запчасти, и запроса о срочном вмешательстве в их семейные дела. Просто восхитительный подарочек. Он точно оценит.

Особенно ту часть, где я вторгаюсь в его личную войну с отцом без приглашения, мандата и, судя по всему, здравого смысла.

— ...либо ты в панике и ищешь взрослого, пока он не наломает дров, — продолжает. — Сделай одолжение, угадай, какую версию моя материнская интуиция считает более правдоподобной?

— Есть третий вариант, — неуверенно тяну, чувствуя, как внутри все сжимается в один тугой, болезненный узел. — Просто...

Виктория не двигается, лишь скрещивает руки на груди, и ее молчание громче любого допроса. Вся заранее отрепетированная речь начинает рассыпаться в прах прямо у меня в голове. Остается лишь чистое, неразбавленное отчаяние, ком в горле и одно-единственное, глупое, детское слово, которое вырывается наружу, прежде чем я успеваю его остановить:

— Помогите...

Оно прозвучало тихо, сипло и так по-дурацки беспомощно, что мне тут же захотелось провалиться сквозь пол, утянув за собой в образовавшуюся дыру все следы своего позора.

Однако, как оказалось, самое страшное — это даже не мое признание, а то, что произошло дальше. То, к чему я, со всей своей параноидальной предусмотрительностью оказалась абсолютно, тотально, катастрофически не готова.

Виктория не сказала ни слова. Не вздохнула сокрушенно, не покачала головой с укором, не произнесла утешительной, пустой банальности. Она просто отцепила руки от груди, сделала один короткий, решительный шаг вперед и... просто обняла меня.

— Детка, все хорошо.

Тело, за годы выдрессированное отшатываться от любого неожиданного прикосновения, услышав это проклятое слово, взвыло внутренней сиреной красного уровня. Все мышцы свело в один сплошной спазм, готовый к чему угодно, только не к этому простому, человеческому, необусловленному ничем утешению.

Так и замираю в абсолютном ступоре, боюсь даже дышать, застыв в этой незнакомой, пугающей нежности.

Девушка, которую обняли, вкинув не ту фразу, и это ее сломало — идеальное описание того как я себя сейчас ощущаю.

Впервые в жизни не знаю, что делать с «материнской» лаской, которая не причиняет боли. Которая, казалось, наоборот, пыталась эту самую боль из меня вынуть, заставляя забыть первоначальную цель визита.

Потому что весь мой личный, богатый архив общения с женщиной, которая меня так в последний раз называла, и, которую я по какому-то чудовищному недоразумению когда-то называла «мама», кричал одно неопровержимое правило: руки бьют.

Материнские руки — это не объятия.

Это резкий захват за предплечье, когда нужно протащить через порог. Это оглушающая пощечина за двойку, от которой звенит в ушах и щека горит, как от ожога. Это тумак в спину, когда не ждешь, заставляющий споткнуться о собственные ноги. Это щипок за руку до синяков, которые потом неделю прячешь под рукавами, придумывая дурацкие истории про шкафы, углы столов и свои феноменальные способности врезаться во все подряд.

Материнские руки хватают за плечи и трясут, вытряхивая из тебя ответы, которых у тебя нет. Они отталкивают так, что летишь на пол, ударяясь копчиком о холодный линолеум. Они швыряют в стену, оставляя на лопатке синяк в форме пальцев, который еще долго ноет, напоминая, что ты — это проблема, — проблема, которую нужно решить силой, криком или просто тем, что заставишь ее исчезнуть.

Вот такой у меня был инстинкт, впитанный не с молоком, а с болью, страхом и ледяным молчанием в перерывах между скандалами.

А эти... эти руки просто держали.

Нежно. Твердо. Без всякой причины.

Просто потому, что я стояла на пороге, и сказала одно-единственное, дурацкое слово: «помогите».

Глаза дико заморгали, пытаясь сфокусироваться на каком-нибудь логичном узоре ее шелкового халата — мол, вот линии, вот цветочки, вот полный порядок, в отличие от моей жизни, — но вместо четкой картинки в них навернулась дурацкая, абсолютно нелогичная влага.

— Простите...

Пытаюсь вдохнуть ровно, но выходит что-то среднее между всхлипом и астматическим приступом.

Идеальный финал к моему блестящему выступлению. Аплодисменты мне.

Боже, Крис, соберись, ты же не для этого сюда приперлась! Это же не ты... Ты же не эта трясущаяся размазня, которая почти плачет в халат чужой матери, пахнущий тем самым покоем, которого у тебя никогда не было и в чем ты, кажется, даже разучилась нуждаться...

Блять.

— Я не хотела... Я не знаю, как это... — продолжаю нести околесицу, чувствуя, как способность к связной речи покидает меня вместе с остатками самоуважения, достоинства и хотя бы видимости контроля над этой ситуацией.

Я ведь и правда не знаю, как это. Это вне моего понимания. Меня не утешали.

Никогда.

В моей внутренней инструкции по выживанию есть только две главы: «Глава 1: Тебя бьют. Реакция: замереть или спрятаться» и «Глава 2: Тебя игнорируют. Реакция: сделать вид, что тебя не существует, и надеяться, что прокатит».

Про «Главу 3: Какая-то женщина, от которой пахнет выпечкой, вдруг обнимает, когда ты не в себе, и не требует взамен ни извинений, ни объяснений» — чистые, девственные листы.

Там даже сноски нет, только пугающая пустота, которая сейчас всасывает в себя все мое привычное нутро, оставляя чувство полнейшей, жалкой растерянности.

Я как сломанный торговый автомат, в который засунули кривую монетку неизвестной валюты под названием «бесплатная доброта». Все шестеренки встали жужжат от перенапряжения и вот-вот посыплются искрами, а на внешнем дисплее моргает красная лампочка.

— Знаю, — выдыхает так просто, словно и правда знает. — А теперь давай-ка снимай свои сапоги. А то вся моя прихожая в лужах. Устраиваешь мне тут весеннее половодье.

Она отстраняется, но теплые руки еще секунду лежат на моих плечах, как живое подтверждение, что это не сон, не галлюцинация от недосыпа и не острый психотический приступ, вызванный переизбытком Егорова в крови, когда его наглость начинает вырабатывать антитела в виде бреда о нормальных человеческих отношениях.

— Ты вся дрожишь, — качает головой, наконец убирая ладони, и я чувствую, как на месте их тепла тут же возникает мурашковатый холодок.

— Реакция организма на осознание собственной глупости, — бурчу, спотыкаясь о порог. — Простите за... вот это все.

— Милая, в нашей семейной хронике это идет графой «рядовой четверг», — усмехается, и в этом смешке слышится что-то знакомо-егоровское. — Позволь мне сделать смелое предположение: этот твой душевный раздрай, как-то связан с моим чертенком, верно?

— Есть такое.

Машинально осматриваюсь по сторонам, вглядываясь в тени за дверьми и за шкафами, словно ожидаю, что из-за вазы с сухоцветами на меня прыгнет тот самый бесноватый, хотя прекрасно знаю, что это невозможно.

Лично по пути сюда организовала едва ли не целю спецоперацию по его отслеживанию. Задействовала Савельеву, которая, со свойственной ей эффективностью, тут же подключила Громова. Получилась живая цепочка слежки уровня «дешевый шпионский триллер»: «девушка хоккеиста — вроде как девушка другого хоккеиста — сам другой хоккеист, которому, видимо, больше нечем заняться — и, наконец, конечная цель, то есть, Егоров».

Свежие данные подтвердили, что буквально полчаса назад «объект» покинул лед и был насильно загнан тренером в спортзал.

Кажется, Егоров вчера бурчал что-то вроде «у коуча совсем шифер съехал», потому как тот в последние дни гоняет их с такой яростью, словно мечтает не просто о победе в финале, а о создании новой расы сверхлюдей, питающихся льдом, собственным адреналином и злобными взглядами в сторону вражеской скамейки.

И все это после той памятной игры с «Корсарами», ради которой мы с Москвиной, между прочим, практически несколько суток буквально жили в акробатическом зале, питаясь протеиновыми батончиками и своей ненавистью к Вадиму Юрьевичу.

Ей-богу, если бы заранее знала исход этой игры, сказала бы Киру тогда не открывать дверь. Потому как, если зацензурить егоровские комментарии, представлявшие собой один сплошной крик души с обилием мата и творческих сравнений судьи с разными видами беспозвоночных, то игра представляла собой «крайне неудовлетворительный с точки зрения эстетики и справедливости матч».

Так что да, моя дрожь имеет вполне конкретный, персональный источник. С именем и фамилией, а мне хватило ума приди к матери этого человека, который прямо сейчас, наверняка, вымещает свою ярость на гантеле, мысленно приделывая к ней лицо либо капитана «Корсаров», либо собственного отца.

Или, что еще веселее, меня, когда узнает про этот визит. Утешительная мысль, блин. От нее как-то сразу теплее не становится, зато дрожь приобретает новый, живительный импульс и готовится перейти в стадию полноценного тремора.

— Разве что-то еще может довести человека до такого состояния?

— Судя по личному опыту, нет. Кирилл у нас существо с собственной, очень... своеобразной и непредсказуемой логикой.

— С ним логика как раз предсказуема, — снимаю шарф, который за последние минуты успел превратиться из предмета гардероба в удавку из собственных нервов. — Он уперся. А я, как дура, решила, что могу его сдвинуть.

— Знакомая тактика. Бесполезная. Но милая в своей наивности, — усмехается, облокачиваясь о дверной косяк с видом ветерана, наблюдающего за новобранцем. — В чем уперся на этот раз?

— В гордыню, — выдыхаю, и это слово звучит не как абстракция, а как клинический диагноз, прописанный жирным шрифтом в его медкарте. — Которая у него, как выяснилось, проявляется ярким симптомом «я-сам-разберусь-и-не-лезь-пожалуйста-а-то-зарычу».

— Знаешь, чем он похож на своего отца?

— Упрямством размером с Эверест? — Выдаю первое, что приходит в голову.

Похоже, я начинаю понимать их семейную игру в «угадай черту характера».

— Тем, что оба считают слабостью просить о помощи. Даже у тех, кто стоит в двух шагах с табличкой «я тебя люблю, идиот, дай мне помочь». Это у них в крови. Такой вот генетический код идиота, передающийся по мужской линии, — замечаю, как в ее глазах мелькает что-то сложное: смесь нежности, усталой иронии и многолетнего опыта выживания рядом с такими вот «кодерами». — Когда его отец так же... уходил в себя, это было похоже на то, как будто он садится в лодку и уплывает на необитаемый остров.

— И как вы его возвращали с того острова? — Хмыкаю. — Ждали, пока закончатся кокосы и он начнет подавать дымовые сигналы?

Почти не надеюсь на логичный ответ. Скорее, говорю просто чтобы заполнить тишину, пока мой мозг пытается переварить эту информацию, уже рисуя в воображении картину Сергея Сергеевича в пиджаке, сидящим на пальме.

— Ждала, — кивает, разводя руками в красноречивом жесте «а что еще, по-твоему, оставалось делать? Строить плот и плыть за ним?». — Иногда очень долго. Но он всегда возвращался. Кирюшка такой же. Уплывет, накрутит себя в три смертных греха, насоздает себе проблем из ничего... но назад всегда приплывает. Сам. Правда, обычно в состоянии «закатил такую истерику, что море штормит еще неделю». И с уверенностью, что весь мир ему должен за перенесенные страдания.

— А я не умею просто ждать... — роняю в пустоту, и это звучит как признание в собственной неполноценности. — Знаете, чувствую себя полной дурой, которая принесла свой бзик в дом к адекватным людям. Можете меня выгнать. Я пойму.

— Мне показалось, ты пришла за помощью. Это, детка, совсем другая категория визитов, — поправляет с легкой, едва уловимой усмешкой, которая, кажется, читает мои мысли лучше, чем я сама. — Сейчас, погоди, я тебе Кирюшкины тапочки дам. Он их терпеть не может, говорит, как у бабки. Зато теплые. И плюшевые. Прямо как его характер, если снять верхний слой сарказма, наглости и вечной готовности к драке.

— А мы точно говорим об одном и том же биологическом виде? — Вырывается у меня, пока почти роняю пальто на вешалку.

Пальцы отказываются слушаться, словно получили прямой приказ из мозга, который сейчас полностью занят обработкой парадокса: «мать Егорова» и «источник бесплатной доброты» — это одно лицо.

Виктория роется в шкафу и извлекает на свет божий два огромных, уродливых, невероятно мягких клетчатых монстра.

Тапки. Размером с небольшую собаку. Или с его гонор.

Сложно сказать.

Смотрю на них. Потом на нее.

Ззатем на свое отражение в зеркале в прихожей, откуда на меня глядит какая-то девушка с красными глазами, растрепанными волосами и выражением полной, абсолютной потерянности на лице.

Идеальный портрет человека, которого жизнь и любовь к конкретному идиоту привели в символический тупик под названием «квартира его матери».

А еще, кажется, я действительно попала в какую-то параллельную реальность. Ту, где чужие матери обнимают, где дают теплые, уродливые тапки, в которых можно утонуть, и называют «детка» без тени сарказма, только с этой странной, пугающей теплотой.

Вот до чего тебя довели отношения, Крис. До тапочек. Поздравляю, ты достигла дна... и оказалось, что оно мягкое, теплое, пахнет яблочной шарлоткой и абсолютно не собирается тебя осуждать.

Хочется либо расплакаться, либо усмехнуться над абсурдом всей ситуации, а в итоге получается нечто среднее — кривая, нервная гримаса, которую я пытаюсь выдать за улыбку благодарности, но которая, скорее всего, похожа на лицо человека, которого только что оглушили.

— Ну что, пошли на кухню? Не будешь же ты вечно топтаться в прихожей, как привидение с мокрыми ногами.

Насмешливый, но какой-то невероятно живой голос выдергивает меня из мыслей, возвращая в реальность, где я стою в чужих тапках размером с лодку, чувствуя себя Золушкой наоборот — та, которой дали обувь, а не забрали.

— Я, конечно, ценю драматичный эффект, но не надо мне тут портить фен-шуй. Тут и так один чертенок наносит непоправимый ущерб, когда является в гости.

Виктория разворачивается в сторону эпицентра запахов того самого нормального, «рекламного» детства, которое бывает в кино, в книжках и, видимо, вот здесь, но принципиально отказывалось случаться в моей личной истории. И я, загипнотизированная уродством своих новых тапок, теплотой в груди и полнейшей сюрреалистичностью происходящего, плетусь за ней, издавая тихий, шлепающий звук.

— Садись, покормлю тебя, — командует, уже орудуя ножом над каким-то исполинским пирогом.

Причем, делает это с такой решимостью и хладнокровной яростью, словно собирается не пирог резать, а наконец-то пресечь карьеру своего бывшего мужа. Или, на худой конец, хотя бы выпороть заочно собственного сына, — судя по размаху и хрусту корочки, сразу обоих! — нож в ее руках сверкал с таким видом, будто вот-вот перейдет от яблочной начинки к более серьезным материям.

— Я не голодна, честно... — пробую возразить, однако мой почти невесомый протест тонет в эпичном, влажном грохоте пирога, который с шумом плюхнулся на тарелку.

— Никаких «но». Ешь, а то совсем ветром сдует. Парни, знаешь ли, формы любят. Хотя мой, кажется, полюбил и твой острый скелетик, раз уж не отпускает. Но все равно. Ешь.

— А может, не стоит...? — делаю последнюю, чисто символическую попытку отступить.

— Надо, дорогая. На-до, — со звонким, финальным стуком кладет рядом вилку. — Это не обсуждается. Считай, это мой приказ. Так что приступай к выполнению. Вилку в руки, пирог в рот. Поговорим, когда проглотишь. Или хотя бы прожуешь.

Замираю, уставившись на пирог как на сложный артефакт, только что извлеченный археологами из слоев, датированных «эпохой великих и рискованных кулинарных экспериментов».

Запах, долетавший от тарелки, представлял собой сложную, многослойную сенсорную композицию. Где-то на дальнем, почти мифическом плане угадывались те самые яблоки с корицей из рекламы «идеального детства», но на первом, агрессивном и доминирующем уровне чувствовалось что-то другое. Что-то глубоко неуверенное в себе, щедро перепеченное и проникновенно печальное.

Кажется, я сейчас на пороге второго великого открытия, а именно: причины, по которой его родители все-таки развелись — отец требовал сырой начинки как знак бунта, мать запекала все до угольков как символ порядка, а Кирилл... Кирилл просто научился заказывать пиццу, спасая свою жизнь.

Господи, какой бред...

— Ну как? — Спрашивает с неподдельной надеждой, когда я, преодолев внутреннее сопротивление, накалываю вилкой микроскопический, чисто символичный кусок и отправляю его в рот.

Кисло-сладко-горький комок, обладающий консистенцией влажного песка и решимостью застрять навеки, с трудом проскальзывает в горло, оставляя после себя странное послевкусие.

— Очень... оригинально.

Пирог был ужасен.

— Правда? Я новый рецепт пробовала. Из интернета. Там говорилось, что это «воздушный яблочный восторг».

Похоже, «воздушный яблочный восторг» покончил с жизнью, не выдержав встречи с суровой реальностью и щедрой, бесстрашной рукой хозяйки, добавившей «чего-то для пикантности», — подозреваю, это была попытка спасти ситуацию солью, но рука дрогнула, и в тесто отправилась половина солонки! — но сердце, пусть и не кулинарное, он таки покорил.

Потому что за этим гастрономическим «шедевром» стояло ее тепло, ее наивная вера в рецепт и это дурацкое, сбивающее с толку желание накормить. Желание, которое превращало самый несъедобный пирог в галактике в самый невероятно важный кусок теста, который мне когда-либо приходилось героически проглатывать, скрывая гримасу муки под маской вежливого восхищения.

— Кристин, что-то не так?

Кажется, моя хваленая актерская маска дала позорный сбой.

Уже было открываю рот, чтобы ответить... однако Виктория меня опережает.

Не дожидаясь моего заведомо лживого, хриплого и неубедительного «все прекрасно, я просто тронута!», решительно берет свою вилку и, не моргнув глазом, отламывает солидный кусок с собственной, еще нетронутой тарелки.

Еще секунда и идеально подведенные веки судорожно заморгали, словно пытаясь стереть с сетчатки не картинку, а вкусовое ощущение. Она перестала жевать. Просто сидела с этим кусочком во рту, и по ее лицу проходила целая буря эмоций, пока, наконец, женщина резко не наклонилась к салфетке, прикрыла рот ладонью и тихо, но очень выразительно... выплюнула.

— Ты почему молчала?!

— Не хотела обидеть...

— Обидеть?!

— Ну-у... вы же так старались... — неуверенно тяну, чуствуя себя полной идиоткой, которая только что совершила акт героического лицемерия.

— А скормила тебе... это. Что это вообще такое...?!

— Воздушный яблочный восторг? — Невинно предполагаю, разглядывая вишневый маникюр на ее пальцах, вцепившихся в край стола. — Из интернета, вы говорили.

— Восторг, блин, — фыркает, с отвращением отодвигая тарелку. — Восторг для садомазохистов, может быть. Прости, Кристин, я сейчас все выброшу и налью нам нормального чаю. Без сюрпризов... и восторгов.

— Не переживайте, — роняю, чувствуя, как дикое напряжение внутри отчего-то начинает отступать, уступая место чему-то теплому и даже смешному. — Ваш сын порой тоже пытается меня кормить чем-то... ну, скажем так, экспериментальным. Съедобность, как мы с ним выяснили, понятие растяжимое. Особенно в его исполнении.

Виктория замирает, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, в которых читается чистое, неподдельное, почти религиозное неверие.

— Мой сын... готовит? Тот, чьи кулинарные навыки ограничивались умением открывать холодильник и выразительно на него смотреть?!

— Ну, с тех пор прогресс, видимо, случился. Правда, вектор прогресса слегка... оригинальный. Пока его макароны больше всего напоминают разварившихся, бледных и очень несчастных червей. Это, случаем, не фамильный рецепт?

Нет, Крис, ты точно идиотка.

Но, кажется, Виктории сейчас явно не до моего случайно вырвавшегося сарказма.

— О, Боже, — театрально прикрывает глаза ладонью. — Он тебе свои макароны готовил? Серьезно? Он же не умеет. Хотя, я его сто раз учила! Показывала! Кричала: «Кирилл, смотри, вот вода, вот соль, вот эти штуки называются макароны, они должны быть внутри, а не снаружи кастрюли»!

— Он, кажется, услышал только первую часть. Ту, где «бери воду». А дальше пошел творить.

— И ты... это ела?

Поднимаю голову, после того, как на секунду отвлекаюсь на рабочее сообщение, натыкаясь ее взгляд, в котором читалось смешанное чувство из глубокого уважение к моей выживаемости, легкого ужаса и тени материнской вины.

— Пришлось, — пожимаю плечами. — Он смотрел такими глазами... знаете, своими. Отказать было равносильно предательству.

Виктория Игорьевна снова тяжело вздохнула, а потом подхватила обе тарелки с несчастным пирогом и с видом могильщика, отправляющего в последний путь неопознанные останки, понесла их к мусорному ведру.

— Значит, так, — начинает, возвращаясь к столу с новой, боевой решимостью в глазах. — Первое: я никогда, слышишь, никогда больше не буду готовить по непроверенным рецептам из интернета. Второе: сейчас я заварю нам нормального, человеческого, безопасного чаю. Того, что можно пить, не оставляя предсмертную записку и не вызывая скорую. А третье... — на секунду замолкает, и ее взгляд становится чуть отрешенным, уносящимся куда-то в прошлое. — Третье: мой горячо любимый бывший муж не любил, когда я «бесполезно возилась у плиты». Так что я, можно сказать, отвыкла. Совсем. А когда человек отвыкает что-то делать... получается вот этот самый «воздушный восторг», — кидает убийственный взгляд в сторону мусорного ведра. — Готовая метафора всей моей былой семейной жизни. Прости меня, Кристин, правда. Я хотела как лучше, а вышло... как обычно у нас, Егоровых, когда дело касается чувств. Немного криво, слишком много, и с непредсказуемым результатом.

— Забавная метафора, — усмехаюсь, чувствуя себя на удивление легко в ее компании. — Прям готовая притча для вашей семейной саги.

— Какая есть, — усмехается, разливая чай с такой сосредоточенной точностью, словно это не напиток, а эликсир для переговоров. — Так, что, расскажешь, чему я обязана этой внезапной чести в среду днем? По лицу вижу, что явно не за рецептом «воздушного восторга». Хотя, если захочешь кого-нибудь тихо устранить, могу предоставить.

— Думаю, вы уже давно все вычислили своим материнским радаром, — хмыкаю, вертя в пальцах чайную ложку так, словно это волшебная палочка, способная решить все мои проблемы одним взмахом.

Жаль, она упорно работает только как ложка. И то для помешивания сахара, а не для взбалтывания мозгов конкретного хоккеиста. Проклятая реальность с ее ограниченным функционалом.

— Догадалась, что это как-то связано с моим чертенком, — кивает, поднося чашку к губам и вдруг замирая. — А вот почему ты пришла за помощью именно ко мне, вместо того чтобы вмазать ему по голове этой самой ложкой, или чем покрепче... нет. Хотя второй вариант иногда казался мне глубоко терапевтичным.

— Думаете, это поможет? — Наклоняю голову, на секунду с наслаждением представляя сатисфакцию от глухого, сочного «бдыщь» по его непробиваемому черепу. — Вряд ли он перестанет вести себя как обиженный медведь.

— Медведь... — повторяет, и в уголках ее глаз собираются смешинки, явно знакомые с этим конкретным зверем на личном, многолетнем опыте. — Очень точное сравнение. Только наш медведь еще и с обостренным, болезненным чувством собственного достоинства. И ему почему-то кажется, что просить — это унизительно.

— А молча тонуть в проблемах, которые можно решить за пять минут, если просто открыть рот — это не унизительно?! — Вырывается резче, чем я планировала.

— В его картине мира — да. Героизм одиночки. Кирилл так вырос. Наблюдал за отцом, и видел только результат: решил, справился, победил. Но он не видел той цены и тех самых людей, которые молча держали тыл, пока Сергей там «геройствовал»... — тяжело вздыхает Виктория, с усталым, выстраданным пониманием в каждом слове. — Ты не представляешь, сколько раз я сама мысленно прикидывала калибр сковородки, которая наконец пробьет эту броню. Но, поверь мне: чем сильнее ты на них давишь, тем глубже они закапываются в свою крепость.

— И какой же институт нужно закончить, чтобы освоить это «тонкое искусство непрямого воздействия»? — роняю с легким сарказмом, который призван скрыть полное отсутствие понимания, как действовать в этих эмоциональных дебрях. — Университет хитросплетений и тонких намеков? Факультет чтения мыслей сквозь хмурый взгляд?

— Институт жизни с Егоровым-старшим, — сухо отвечает. — Диплом я получила, можно сказать, с отличием. И с парой шрамов на душе в придачу.

Вон оно как.

Интересно, как это выглядело? Сергей Сергеевич, холодный и непробиваемый, и она, Виктория, сохранившая способность подкалывать, смеяться и предлагать чай, вместо того чтобы просто разлить по рюмкам цианистый калий, — то есть, проще говоря, любить по-человечески, а не по инструкции «как должна вести себя жена успешного мужчины»...

Это же должен был быть адский микс. Полный сюр и абсолютный бред в квадрате. Но почему-то в этой абсурдной, выстраданной реальности дышится как-то легче. Почти как сбросить с плеч невидимый рюкзак с булыжниками, который ты таскал, сам не зная зачем.

— Понимаете, Кирилл... — начинаю и тут же запинаюсь.

Потому что его имя сейчас действует на меня, как пароль от сейфа, который вот-вот выстрелит в лицо тонной накопленного раздражения, немой тревоги и той самой, дурацкой ответственности за этого идиота.

— Кирилл изображает из себя локомотив, который может тащить весь состав даже без рельсов, исключительно на силе воли и собственной наглости. И да, я понимаю, что, возможно, все уже действительно под контролем, но...

Замолкаю, чувствуя себя так, словно на приеме у очень дорогого, проницательного психотерапевта, которому сейчас выложу всю подноготную его же собственной, шикарно дисфункциональной семьи.

—... но ваш бывший супруг перекрыл финансирование его команды. Полностью. Примерно месяц назад.

Если быть до конца откровенной, я даже немного... разочарованна?

Потому как Виктория, явно не выглядит удивленной. Не ахнула, не всплеснула руками. Скорее, она выглядит так, словно только что услышала прогноз погоды, который подтвердил ее худшие, давние опасения: «осадки в виде финансового давления, шквалистый ветер упрямства, гололедица непонимания».

— Значит, уже дошло до ультиматумов? Любимая пластинка Сергея, — ее губы складываются в тонкую, безрадостную усмешку. — Давать людям «выбор», где оба варианта написаны его рукой и ведут прямиком в тупик по его же сценарию. Он ставит ее каждому, кто осмеливается жить не по его чертежу.

— Вы же понимаете, что Кирилл не бросит хоккей? — Устало усмехаюсь, поднимая на нее глаза.

Вопрос, конечно, риторический. Мы обе знаем ответ. Он, скорее, сам сломается, чем сдастся.

Это и восхищает, и бесит одновременно.

Проклятая егоровская амбивалентность.

Чувство, когда хочется одновременно обнять этого упрямого идиота за его нечеловеческое, граничащее с клинической тупостью упорство и треснуть за ту же самую, зеркальную тупость, доведенную до абсолюта.

Эмоциональный разрыв шаблона в чистом виде, когда в одиной тугой узел, спетаются любовь и ярость так, что уже не понять, где начинается одно и где кончается другое.

— Он мне ничего не говорит, — неожиданно тихо, почти вполголоса, начинает Виктория, и в ее ровном, обычно таком уверенном голосе впервые звучит хрупкая, родительская уязвимость. — Звонит, спрашивает про меня. Про хоккей — односложно. «Все нормально, мам. Играем. Устали». Как будто я... — пальцы сжимают ручку кружки с такой силой, что отчетливо вижу, как ее костяшки наливаются белым. — Как будто я его не пойму. Как будто я тоже на стороне отца, который считает это все «мальчишескими забавами». Ну разве сложно было за этот месяц хоть намекнуть, а?!

— Думаю, он... не хотел грузить вас своими проблемами, — выдаю заезженную отмазку, и сама же слышу, как нелепо и банально это звучит в контексте егоровской вселенной, где простых объяснений не бывает. — Ну, или свято верит в то, что если не говорить о проблеме вслух, то ее как бы и нет. А если мама не знает, значит, она точно не расстроится.

Логика первоклашки, который прячет дневник с двойкой под матрас. Очень, кстати, на него похоже. Гениально и безнадежно.

— Боится, — глухо повторяет. — Он всегда был таким. В детстве, если с кем-то подрался и что-то болело, мог неделю ходить мрачнее тучи, но ни за что не признался бы, пока я сама не вытяну.

Невольно усмехаюсь. Да, это был тот самый Кирилл. Тот самый медведь, который предпочтет сгнить с занозой в лапе, чем нарушить священный обет молчания и позвать на помощь.

Герой-одиночка, патологически неспособный к коллективному выживанию.

— Так. Давай по порядку, — неожиданно начинает Виктория, меняя тон и отставляя свою чашку с решительным стуком. — Зная чертенка, с отцом он сейчас не разговаривает, верно? Молчит, дуется, делает вид, что того не существует в природе? Ох, даже не знаю, что хуже: то, что он ему денег не дал, или то, что мой сын, наконец, перестал играть в эту глупую игру в «мне от него ничего не надо», — судя по интонации, передразнивает голос сына. Справедливости ради, вышло у нее до жути узнаваемо. — Он, небось, рычал там, ломая мебель? Или опять молча качался до седьмого пота?

— Скорее, просто молчал, пытаясь прожечь взглядом потолок, — усмехаюсь. — Пока я... не сделала кое-что. Без спросу.

— О-о-о, — тянет приподнимая бровь. — И что же ты, моя отчаянная, натворила? Позвонила Сергею и прочитала ему лекцию о поддержке детей? Или, может, наорала?

— Была мысль, но я пошла более... публичным путем, — неловко признаюсь, чувствуя, как щеки наливаются жаром. — Я запустила краудфандинг для команды.

— Ох, Кристин... — качает головой, но в уголках губ уже играет смешинка, готовая перерасти в настоящий смех. — Он тебя, наверное, чуть не придушил в порыве благодарности, да? Или, этот олух все-таки включил мозг, и сразу предложил жениться, как порядочный человек?

— Ну-у, как вам сказать, он, скорее... растаял, — почему-то не могу сдержать улыбки, вспоминая его тяжелую голову у себя на коленях, тихое мычание и пальцы, вцепившиеся в мою футболку, как в якорь.

Впрочем, она быстро гаснет, потому что приятные воспоминания — это одно, а холодная, неудобная реальность, к которой мы наконец подошли, — совсем другое.

Я же здесь не для того, чтобы ностальгировать о редких моментах его покладистости, — которые, к слову, по редкости можно приравнять к солнечному затмению! — я здесь, чтобы решить проблему.

Проблему, которая, если быть до конца откровенной, в моей жизни и так плодится с ужасающей скоростью, даже без этой дополнительной, многосерийной егоровской семейной драмы.

— Кириллу действительно нужен его отец. Нужно, чтобы тот... я не знаю... увидел, на что способен его сын, когда у него за спиной есть хоть какая-то, опора, — нервно начинаю, понимая, что от салфетки, которую я судорожно комкала последние десять минут, остается лишь мокрый, бесформенный клочок бумаги. Как и от моей хваленой уверенности. — И речь даже не о финансах, а о... признании. О том, чтобы Сергей Сергеевич хотя бы пришел на этот проклятый финал. Увидел его игру. Не по телевизору. А вот так, с трибуны. Хоть одним глазком...

Виктория Игоревна вскинула бровь, откидываясь на спинку стула, и посмотрела на меня тем самым, пронизывающим взглядом, которого я так иррационально боялась в день нашего первого, лживого знакомства.

Тогда мне казалось, что одно неверное слово, одна дрогнувшая ресница и она раскусит наш дешевый спектакль. Теперь же скрывать было абсолютно нечего. Ни лжи, ни притворной нежности, ни наигранного интереса к семейным историям. Теперь это уже был не спектакль. И аплодисментов тут явно не будет. Только холодное, честное «нет». Либо... что-то другое.

— Ты его очень любишь.

— Это сейчас имеет значение?

— Имеет. Огромное, — парирует мой выпад. — Потому что объясняет, почему такая как ты, которая явно умеет за себя постоять, сейчас сидит тут, на моей кухне, и хочет достучаться до моего бывшего мужа. Без причины так не делают. По крайней мере, в прошлый раз я у тебя подобных альтруистичных порывов не заметила.

— Не было подходящего момента для душевных излияний, — хмыкаю, пытаясь избавиться от этой давящей, непривычной неловкости, которая заставляет меня вертеть в руках тот самый мокрый клочок салфетки. — Не считаете?

— Считаю, что что-то изменилось... причем радикально, — задумчиво тянет она, сканируя меня глазами, которые, кажется, видят не только лицо, но и все те дурацкие, панические мысли, что носятся у меня в голове. — Вот только никак не могу понять что.

Интересно, это какой-то особый материнский инстинкт или просто профдеформация после лет жизни с Егоровым-старшим, что, кажется, позволяет ей на клеточном уровне чувствовать любую фальшь, любую полуправду? У меня, конечно, не было богатого и здорового опыта общения с матерями, но мурашки, побежавшие по спине, были вполне реальными.

— То, что раньше я была недостаточно зла на вашего бывшего мужа, — выравниваю спину и смотрю ей прямо в глаза.

— Зато была достаточно зла на чертенка, — усмехается, подпирая ладонью щеку с таким видом, словно наблюдает за интересным спектаклем. — Признавайся, как он тебя тогда сюда заманил, а? Надеюсь, обошлось без прямых угроз и шантажа? Хотя мой мальчик скорее будет дурачиться, чем угрожать по-настоящему.

Так, стоп. Стоп-стоп-стоп. Она, что... поняла все с самого начала? Или... все-таки нет, и это просто ее манерa говорить загадками, которую она мимикрировала у Егорова-старшего?

Твою мать, и как мне теперь это уточнить, не спрашивая напрямую «а вы знали, что мы врали»?!

— Угрозы были исключительно театрального характера, — осторожно отвечаю, понимая, что одно неверное слово, и вся эта хрупкая, новая реальность может посыпаться, как тот самый несчастный пирог.

— Да уж, помню его натянутую улыбку, — качает головой. — Ей-богу, будто самого на это свидание под дулом пистолета привели. А ты смотрела так, словно изучала план эвакуации из этого дома. И что же изменило твое мнение? Кроме, как я понимаю, его настойчивых попыток завоевать тебя с помощью... кулинарного мастерства?

— Настойчивость — это слишком мягкое слово, — поправляю, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх. — Сначала бесило невероятно. Потом... стало раздражать чуть меньше.

— Ну что поделать, — протягивает Виктория, и в ее взгляде появляется что-то теплое, понимающее. — Против Кирюшкиного упрямства не устоять. Можно только... научиться с ним сосуществовать. С минимальными потерями. В твоем случае, с запасом сарказма.

— Последнее у меня, кажется, уже в избытке, — вздыхаю, но уже без горечи. — А вот с первым... с первым пока проблемы.

— И ты решила обойти его эго с фланга? Через отца? Смело.

— А есть какие-то другие варианты? — Невесело усмехаюсь. — Если Сергей Сергеевич хоть раз позволит себе просто его выслушать... возможно, это и снимет с Кирилла часть ощущения, что он все время что-то должен доказывать пустоте.

Виктория задумчиво молчит, проводя пальцем по краю кружки.

— Слабое место у Сергея одно: он патологически боится выглядеть неправым, — роняет, устремив взгляд за окно на апрельскую слякоть, словно ища ответ в серых лужах. — Все рычаги, от жалости до угроз, он воспринимает как атаку на его крепость. И выше стен не видит. Ни сына, ни хоккея, ни... тебя. Только свою правоту.

— Думаете, бесполезно? — Выдыхаю, и в этом выдохе вся накопленная усталость.

— Я не сказала, что бесполезно, детка. Я сказала, что сложно. С ним нельзя говорить с позиции просящего. И нельзя давить, потому что он сломает тебя просто из принципа. С ним нужно... сыграть в его же игру. Сделать так, чтобы согласие было выгодным для него. Чтобы он сам захотел это сделать, убедив себя, что это его идея.

— И как это сделать? — Неожиданно вырывается. — Загипнотизировать?!

Виктория Игорьевна смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, а потом ее лицо смягчается добродушной, теплой усмешкой, в которой читается и усталость, и странная нежность.

— Знаешь, ты сейчас до боли напоминаешь мне Кирилла. Он же тогда, в начале декабря, тоже приходил ко мне. Весь такой насупленный, ходил по кухне кругами, спрашивал, как тебя расположить. Говорил: «Ма, она меня за человека не считает, а я не могу перестать о ней думать. Что делать, блин?!». Я тогда чуть со смеху не упала. Представляешь? Этот почти двухметровый детина, который бурчал, что какая-то хрупкая девчонка его игнорирует.

Замираю, чувствуя, как чашка в моих руках вдруг становится невероятно тяжелой, а где-то под ребрами тихо щелкает какой-то странный, теплый замок.

— Серьезно?!

— Ага, — кивает, и в уголках ее глаз собираются лучики морщинок, следы той улыбки. — Сидел вот на этом же стуле, локти на столе, голову в руки уткнул. Весь такой потерянный, растерянный и... испуганный, что ли? Я его таким в последний раз видела лет в одиннадцать, когда он принес двойку по математике и боялся домой идти, потому что папа уже обещал «серьезный мужской разговор». Тот же самый взгляд загнанного волчонка, который готов рычать, но внутри уже свернулся клубком.

— И что вы ему сказали? — Спрашиваю, уже не скрывая любопытства. Мне вдруг дико важно это знать.

— А что я могла сказать? — Виктория театрально разводит руками. — Сказала: «Кирюш, будь собой. Только, ради Бога, постарайся быть собой чуть менее нагло». И еще, помню, посоветовала в какой-то момент просто честно с тобой поговорить. Что, конечно, звучало дико смешно, учитывая, с кем он вырос и какой мастер немых сцен из него получился. Но видимо, — прищуривается, глядя на меня. — Он все-таки что-то понял. Раз уж теперь ты сидишь у меня на кухне и пытаешься совершить невозможное, помирив двух самых упрямых идиотов в этой вселенной. Так что, Кристин, ответ на твой вопрос «как» есть. Ты уже это делаешь. Ты пришла сюда. Ты пытаешься понять, как устроен этот лабиринт, в котором он вырос. Это уже другая позиция. Более сильная. Сергей уважает силу. Даже если она в хрупкой девушке, которая дрожит от усталости на кухне его бывшей жены.

— Вот только он об том не знает, — усмехаюсь, вертя пустую чашку. — А если и узнает, то, зная Сергея Сергеевича, просто спишет на мой «недостаток жизненного опыта» и «романтический идеализм».

— О, как знать, — пожимает плечами с таким видом, словно раскрывает не самый важный, но пикантный секрет. — Этот идиот еще со времен развода любил держать все под контролем. Причем, настолько, что нанял какого-то олуха за мной следить, представляешь?

Сергей Сергеевич, что, пересмотрел дешевых шпионских фильмов?

— А Ки-ири-илл... — тяну, даже не зная, как правильно сформулировать. — ... об этом знал?

— Кирюшка? Боже упаси! Он бы тут же устроил погром в папином офисе, используя в качестве тарана собственное чувство справедливости. Нет, Сергей был умнее. Просто у моего подъезда вдруг появился «новый сосед с собачкой», который гулял в три ночи и в пять утра с таким сосредоточенным видом, будто вынюхивал не экскременты своего пуделя, а моих потенциальных ухажеров.

— И что же вы сделали?

— А что сделала? — Виктория Игорьевна улыбается, и ее глаза загораются опасным блеском, который я у нее раньше не замечала. — Я, дорогая, хоть и закончила карьеру домохозяйкой, но училась-то на юрфаке. И неплохо училась, между прочим. Подождала недельку, накопила факты, а потом просто подошла к этому горе-детективу, и вежливо поинтересовалась, не ищет ли он случайно работу получше. Сказала: «Передай Сергею Сергеевичу, что если он хочет знать мое расписание, пусть лучше спросит прямо». И добавила, что следить за бывшей женой крупного бизнесмена — это не только неприлично, но и профессиональный провал, потому что его «раскололи» за три дня.

— И он что... просто ушел? — Интересуюсь, уже полностью вовлеченная в эту абсурдную, но такую характерную для Егоровых-старших историю, представляя эту сцену во всех деталях.

— Он покраснел, пробормотал что-то про «недоразумение» и на следующий день сменил маршрут прогулок. А я отправила Сергею смс. Всего одну. «Следующего «собачника» буду сдавать в полицию за нарушение неприкосновенности частной жизни. И, кстати, для справки, согласно статье 137 УК РФ, это до трех лет. Удачи с поиском нового кадра». Он не ответил. Но слежку снял, — усмехается, отпивая чай с видом шахматистки, поставившей мат в три хода. — Хотя, кто его знает, может, потом нанял кого-то более «неприметного». Вроде старушки с тележкой. Но это уже неважно. Суть в другом, Кристин. Сергей любит недооценивать людей. Особенно женщин. Особенно меня. Думал, раз я не пошла в адвокаты, а выбрала семью, то и мозги у меня на тот же режим переключились. Его главная ошибка. И твоя потенциальная возможность. Потому что он наверняка уже успел и тебя причислить к той же категории.

— Я не могу нанять за ним слежку и шантажировать его статьями УК, — натянуто улыбаюсь, пока в голове уже начинает проклевываться та самая идея, ради которой, собственно, я и пришла. — Но есть одна вещь, которую я могу. Точнее, одна просьба.

Перевожу взгляд в сторону, глотая комок в горле, который внезапно вырос из ниоткуда.

— Виктория Игорьевна, я знаю, что вы уже давно этого не делали. И я уверена, что Кирилл никогда об этом не попросит. Будет делать вид, что ему все равно, что он «взрослый и не нуждается в одобрении». Но это ложь... — замолкаю, собирая мысли в кучу. — Поэтому я хотела попросить вас придти на финал. Билет, транспорт, хоть баррикаду телохранителей... все организую. Только... будьте там. Пожалуйста...

— Хочешь использовать мое присутствие как приманку? — Интересуется, с усмешкой. — Это рискованно. Сергей может развернуться и уехать.

— Я хочу использовать его для вашего сына, — продолжаю, наклоняясь вперед так, что локти врезаются в столешницу. — Ему это нужно. Одно единственное одобрение. Ваше. Оно для него будет явно важнее, чем аплодисменты всей арены... Сергей Сергеевич лишь побочный эффект. Простите, что ходила кругами, но, если честно, я пришла только из-за этого. С вашим бывшим мужем я уж как-нибудь договорюсь, поверьте.

— О, даже так? А я-то думала чего это она мой пирог нахвал... — замирает, уставиашись на меня широкими глазами. — Эй, детка, ты чего? — Тянет ладонь, вытирая влагу под моими веками, которую я даже и не заметила.

Однако сейчас внешней вид — это последнее, что меня волнует.

— Виктория Игоревна, я слишком хорошо знаю каково это расти без родительской поддержки... — глаза адски печет, но я продолжаю, глотая ком в горле. — Вот только моих родителей давно нет. Да и мать была откровенно не образцом для подражания... Но речь сейчас не обо мне, — тихо шепчу. — Вы у Кирилла есть, и вы его любите... как и он любит вас. Поэтому я... я лишь просто хочу, чтобы у него в этот день было хоть одно по-настоящему родное лицо на трибуне... Даже если его отец так и останется холодной статуей.

Ее палец невесомо проводит по моей скуле, прежде чем женщина осторожно убирает руку, отводя взгляд.

— Он же тебе не говорил, наверное, — слышу, как ее голос полностью теряет ироничные нотки. — Когда Кирюшка был маленький и проигрывал, никогда не плакал при всех. Держался... как ты сейчас... А потом... потом приходил домой, залезал ко мне на колени, зарывался лицом вот сюда, — слегка касается плеча. — И ревел. Навзрыд. Так, что весь трясся. И все твердил: «Мам, я же старался. Я очень старался». Потом засыпал. А наутро... наутро снова шел на каток. Сейчас он... он никому, наверное, не позволяет себя утешать...

— Так вы... — голос срывается, заставляя меня прочистить горло. — Вы придете?

— Ты права... я пропустила слишком много его важных матчей. Пора, наверное, выйти из этого кокона и напомнить кое-кому, что я все еще его мать, — усмехается, смотря куда-то сквозь меня. — Правда, Сергей будет вне себя. Потому что я нарушу все наши негласные правила.

— А вы боитесь его ярости?

Виктория Игорьевна... улыбается, той самой улыбкой, с которой рассказывала про собачника.

— Знаешь, нет. Страх кончился вместе с браком. Осталось лишь раздражение на упрямство бывшего мальчика, который так и не вырос. А ты? — Взгляд становится пристальным. — Ты готова к тому, что его ярость на этот раз может быть направлена и на тебя?

— Я уже прошла один такой его «воспитательный момент».

— Даже так?

— Даже не хочу вспоминать, — фыркаю, понимая, что раскрывать все смачные детали той «беседы» было бы равносильно публичному вскрытию психической травмы, особенно после того как еще один представитель семейства Егоровых, — пускай даже с приставкой «экс-», — стал невольным слушателем моей собственной семейной драмы.

Да и вцелом, зачем? Чтобы Виктория узнала, как ее бывший дражайший супруг предлагал мне заплатить за секс, пускай и с целью «проверки»?

Нет уж, спасибо.

Женщина смотрит на меня еще секунду, а потом тихо смеется. Это мягкий, теплый звук, полный одобрения и какой-то странной гордости.

«Какого хрена ты творишь?» — уже через каких-то три часа истерически вопил мой внутренний голос, перечислял все причины, по которым это была худшая идея в истории идей, пока я стояла под ледяной апрельской изморосью перед особняком, который выглядел так, будто его спроектировал архитектор с манией величия и аллергией на уют.

Эта бетонно-стеклянная громада кричала о деньгах так громко и безвкусно, что у меня даже заложило уши.

Или это была просто паника, поднимающаяся по пищеводу терпким комом с надписью «ты идиотка»?!

Нет, ну серьезно, во-первых, у меня не было ни приглашения, ни даже вменяемого повода вроде «принесла вам пирог от бывшей супруги, она просила передать, что вы — законченное дерьмо».

Была только абсурдная уверенность, и дикий план, который в моей голове казался гениальным, а здесь, под пронизывающим ветром, который норовил вырвать зонт из окоченевших пальцев, и унести его прямиком в стратосферу вместе с последними крохами моего рассудка, он больше походил на яркий, клинический симптом острого помешательства.

Симптом, требующий срочной госпитализации, курса сильных нейролептиков и, возможно, экзорцизма.

Во-вторых, и это было даже смешнее, я, — тот самый человек, который всю сознательную жизнь выстраивал вокруг себя неприступные стены, рыл рвы и натягивал колючую проволоку на границе своего личного пространства, который физически вздрагивал от неожиданных прикосновений и ненавидел, когда в его вселенную вторгаются без спроса, — сама сейчас готовилась ко второму за день акту беспардонного вторжения на частную, отгороженную забором и, я не сомневалась, сигнализацией территорию.

По всем законам кармы, меня сейчас должно было поразить молнией.

Или, что еще хуже и вероятнее, меня просто не впустят, и я буду стоять тут, как дура, пока охрана не вызовет полицию, чтобы убрать с порога подозрительный, дрожащий и явно неадекватный предмет.

В-третьих, и это был самый жирный, подчеркнутый красным пункт во всем списке: Сергей Сергеевич Егоров.

Просто мысленно произнести это полное имя в контексте моего нынешнего местоположения было достаточно, чтобы по спине пробежали ледяные мурашки, не имеющие никакого отношения к погоде.

Встреча с этим человеком один на один в его логове была сродни добровольному заходу в клетку к тигру, предварительно отобрав у него обед, и при этом надеясь договориться.

Что ж, когда отступать уже позорнее, чем проиграть, остается только идти вперед, пусть и в пропасть.

Моя цель была не в том, чтобы сломать его стену. На такой подвиг у меня не хватило бы ни сил, ни взрывчатки, ни, чего уж там, соответствующего настроения. Моя цель была скромнее: протиснуться в самую узкую брешь, чтобы произнести вслух те слова, которые, я подозреваю, никто и никогда ему не говорит, — не лесть, не угрозы, не деловые предложения, — а именно те слова, от которых у таких, как он, на мгновение сбивается дыхание, потому что их внутренний словарь таких понятий просто не содержит.

А потом... а потом, если повезет, сбежать.

Желательно, целой, невредимой и с сохраненными остатками самоуважения, — ну, или хотя бы без новых травм! — душевных в приоритете.

Потому что я все-таки наивно надеялась, что в приличном обществе гостей, даже незваных, бить не станут.

Хотя с Сергеем Сергеевичем, учитывая его весьма специфическое и гибкое понимание «приличий», это оставалось открытым, тревожным и очень неприятным вопросом.

Делаю еще один глубокий вдох, от которого защемило в легких, и палец, наконец, находит холодную кнопку звонка.

Прозвучал не резкий, бездушный электрический гудок, а мелодичный, неторопливый, почти бархатный бой колокольчика. Он врезался в уши так спокойно, так уверенно, что на секунду мне снова захотелось развернуться и бежать.

Но я сжала кулаки в карманах еще сильнее, глядя на свою мокрую тень на полированном граните порога, и думая о том, что иногда любовь — это не далеко не признания.

Иногда любовь — это стоять под ледяным дождем перед домом человека, который, возможно, тебя презирает, и звонить в дверь, зная, что тебя, скорее всего, выставят.

Если это не она, то я не знаю, что ею является.

Дверь открылась не сразу. Сначала где-то щелкнул глазок, и я почувствовала на себе тяжелый, оценивающий взгляд. Потом щелкнул замок — не один, а с десяток, словно отпирали сейф, а не жилище, — и на пороге возник не человек, а функция в идеально сидящем темном костюме, с лицом на котором читалась единственная настройка: «никаких эмоций».

— Фамилия?

Мозг лихорадочно заработал, выдавая и тут же отметая варианты.

Нужно было что-то, что не вызовет вопросов, а, наоборот, их задушит на корню. Что-то, от чего у такого человека, как этот охранник, сработает внутренний протокол «не лезь, это не нашего ума дело».

— Ну... — начинаю, наклоняя голову с видом человека, который устал от этих формальностей, и чье время стоит дороже, чем эта скучная проверка. — Скажем так, я не из тех, кого Сергей Сергеевич обычно представляет жене.

— Сергей Сергеевич никого не предупреждал.

— Ну, конечно, не предупреждал! Или Вы думали, что он скажет: «Встречайте, любовница придет»?! — Закатываю глаза, с самым искренним, почти оскорбленным смешком.

Прозвучало так естественно, что я сама себе почти поверила.

— Может, обойдемься без двадцати глупых вопросов? А то Сергей Сергеевич потом... расстроится. А когда он расстроен, он ведь не самых приятных людей увольняет первыми, верно...? — Делаю многозначительную паузу, позволяя ему додумать самое страшное. — Мы же оба не хотим его расстраивать. У него и так, наверное, день был непростой. С финансами, я слышала...

Охранник смотрел на меня еще пару секунд. Его взгляд скользнул по моему лицу, по пальто, по решимости, которую, видимо, все же можно было разглядеть сквозь всю эту комедию. Потом он беззвучно кивнул, сделал шаг назад и жестом пригласил войти.

— Подождите здесь. Я доложу, — останавливает меня, как только мы переступаем порог какой-то гостиной, которая судя по исполинским размерам могла смело посоперничать в квадратуре с какой-нибудь трешкой.

Еще с секунду сканирует меня взгляд с головы до пят, и удаляется вглубь особняка, бубня что-то про «очередную блондинку», оставляя меня стоять на звенящем от тишины и дорогого паркета пространстве.

Отлично, Крис.

Ты только что представилась охраннику как тайная любовница отца своего парня. Гениально. Просто шедевр стратегического мышления, если учитывать его бубнеж про «блондинок», в подробности которого я даже не собираюсь вдаваться.

Теперь оставалось только дождаться, когда сам Сергей Сергеевич материализуется из атмосферы дорогого паркета и кондиционированного воздуха, чтобы лично выразить свой, несомненно, бурный «восторг» от такой визитерши. Может, даже аплодисментами. Или, что более вероятно, взглядом, который заморозит меня на месте, превратив в очередной ледяной арт-объект в его коллекции «неудобные люди, которых я уничтожил силой мысли».

— Значит, любовница?

О, а вот и он. В полный рост. И в полный... ледяной ужас.

Внутри все мгновенно сжалось в тугой, болезненный комок, а лицо, по какому-то чудовищному инерционному рефлексу, выдавило ту самую, натянутую, почти дерзкую полуулыбку. Маску, которую я надела ещё на пороге и теперь не могла снять, даже если бы захотела.

Правила игры, Крис. Ты сама их выбрала, когда солгала охраннику. Теперь играй.

— О, Сергей Сергеевич, — голос прозвучал удивительно ровно, почти сладко. — Видите ли, мне показалось, что если я честно скажу вашему человеку на пороге, что я девушка вашего сына, то мне просто вежливо сообщат, что вас нет дома.

Делаю небольшой, почти невесомый шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство ровно на столько, чтобы это не сочли прямой атакой.

— Поэтому предпочитаю действовать... тоньше. Вводить людей в состояние легкого когнитивного диссонанса. Да и помнится вы сами делали мне... к-хм... неоднозначное предложение в нашу первую встречу?

Его бровь поползла вверх. Ровно на миллиметр. Но, кажется, в его вселенной абсолютного контроля, где каждая эмоция должна быть взвешена и сертифицирована — это уже был форменный взрыв.

— Позволь тогда уточнить, — его голос стал тише, но не мягче. — К какому именно... когнитивному диссонансу я должен в данный момент подготовить свою, видимо, недостаточно гибкую психику?

Ну надо же. Прям, как по учебнику.

Виктория была права — это и вправду оказалась его ахиллесова пята, та самая, первородная уверенность в том, что он всегда умнее, всегда на два шага впереди, всегда контролирует ситуацию. Прямо сейчас он был убежден, что контролирует и эту, — что я всего лишь назойливая муха, которую он великодушно допустил в свой стерильный космос, чтобы со скучающим видом наблюдать, как она бьется о стекло его непробиваемого самомнения.

— Вы же любите анализ, верно? Цифры, факты, выгоды, просчеты, — делаю ударение на этих словах, передразнивая его холодный тон. — Давайте и я воспользуюсь вашим любимым методом.

— Хм, продолжай, — медленно скрещивает руки на груди. Эффектный жест, отрепетированный перед зеркалом, должно быть. — Но, предупреждаю, мой уровень терпения имеет очень конкретный лимит. Ты потратила на вступление уже треть.

— Отлично. Значит, будем кратки, — натягиваю елейную, ядовитую улыбку. — Ваш сын талантливый хоккеист. И вы это знаете.

— Знаю, — кивает, на секунду сбивая с толку своей прямотой.

Но облегчение длилось ровно до следующего его выдоха. Потому что далее последовало продолжение, и картина мгновенно прояснилась, став до боли знакомой и тошнотворной.

— Я также знаю, что у него есть травма, — сухо констатирует. — И что его талант, лишенный дисциплины, стратегического мышления и, что значительно важнее, умения вести переговоры и идти на компромиссы, представляет собой не более чем эффектное, но бесполезное зрелище. Приятный бонус для зрителей. Абсолютно бесперспективный для построения чего-либо значимого. Карьеры. Или будущего. В моем понимании этих терминов.

Ага, вот и добрались до сути, до той самой «любимой пластинки», — то есть, такого будущего, где сын не играет в хоккей, а, скажем, управляет одним из его бесчисленных филиалов, носит такие же безупречные костюмы и не задает лишних вопросов.

Идеальная картинка, ничего не скажешь.

— О, простите, я, кажется, не расслышала... — делаю преувеличенно заинтересованное лицо, отводя взгляд к уродливой абстракции на стене.

Полотно напоминало то ли взрыв в макаронной фабрике, то ли чью-то загубленную психику, выплеснутую на холст в формате «масло, отчаяние, три тысячи долларов за квадратный метр». Очень в его духе.

— Вы устроили ему квест? Серьезно? — Возвращаю взгляд к мужчине, слегка наклоняя голову в бок. — «Докажи, что можешь выжить без папиных денег, и тогда, возможно, я снизойду»? Или вы считаете, что его травма волшебным образом лечится финансовым давлением? Это такой новый метод, да? «Кошелек-терапия»?

— Тебе не кажется, что ты позволяешь себе несколько... чрезмерную вольность в суждениях? — Складывает руки за спиной в этакую позу Наполеона.

Только вот Наполеон, наверное, был повеселее.

Он хотя бы открыто воевал с целыми империями, а не вел холодную войну с единственным сыном, используя в качестве основного оружия банковский счет и ледяное молчание.

— Кажется, — киваю с подчеркнутой серьезностью. — И знаете что? Позволю себе еще больше. Потому что ваша воспитательная методика дает сбой.

Делаю паузу, впитывая ледяную тишину, которой он отвечает на мою реплику.

Отлично. Значит, попала. Хоть в какой-то, но все-таки нерв. Может быть, не в родительский, — сомневаюсь, что такая опция была в базовой прошивке этой модели «успешного мужчины»! — но хотя бы в тот самый, гипертрофированный нерв контроля, который у него, кажется, выполняет функции всей центральной нервной системы, подменив собой за ненадобностью такие рудименты, как сочувствие, тепло и прочий биологический мусор.

— Он не ломается, Сергей Сергеевич. Не идет с повинной головой и не учится «договариваться» на ваших терминах, — произношу, а пальцы сами по себе изображают в воздухе насмешливые кавычки. — Вы же, если верить вашей же риторике, хотели вырастить сильного? Стойкого? Независимого, да?

Делаю еще одну крошечную, но красноречивую паузу, размером ровно с ту пропасть, что пролегла между его ожиданиями и реальностью его сына.

— Что ж, поздравляю, вы преуспели. Вы вырастили упрямого идиота, который скорее сломает себе хребет, чем попросит стакан воды. На кого он похож, как думаете?

Тишина, которая воцарилась после моих слов, была настоящим произведением искусства. Ее можно было нарезать на кубики льда и подавать к дорогому виски, которым он, несомненно, пытается затопить совесть, если она у него вообще когда-либо прорастала. Она длилась ровно столько, сколько требовалось, чтобы все мои внутренние органы успели договориться о совместном самоубийстве в знак протеста против моего идиотизма.

Блестяще, Крис.

Ты стоишь в логове хищника, чьи когти отточены на акулах бизнеса, и спрашиваешь его, узнает ли он в жертве собственное отражение.

Точно идиотка.

— Считаешь, что я должен финансировать его решение игнорировать рациональные пути? — Усмехается. — Благодарю за экспертное мнение. Оно, безусловно, будет учтено при следующем пересмотре бюджета на благотворительность.

— Я считаю, что вы элементарно боитесь, — вырывается, звуча тише, но острее, чем я планировала. — Боитесь, что он справится без вас. Гораздо безопаснее поставить его на колени, верно? Заставить признать, что папина воля — это закон. Так ведь?

Мужчина не двинулся с места. Не дрогнул и мускул на его лице. Но воздух в комнате, и без того холодный, словно внезапно прошел через криогенную камеру. Даже охранник, до этого успешно мимикрировавший под часть дорогой мебели, застыл в идеальной неподвижности, как солдат, услышавший щелчок предохранителя, ждал команды, или просто конца света, который, судя по стремительно растущему давлению в моих ушах, я вот-вот спровоцирую очередной порцией своей самоубийственной искренности.

— Нынешний хоккей — это бизнес. Неприбыльный, в его случае, — медленно чеканит каждое слово. — Кирилл сделал неверный расчет. Я исправил эту ошибку. Все.

Господи, ну сколько можно-то, а?

У него что, в голове вместо мозга сборник тезисов под названием: «Как окончательно похоронить отношения с сыном за 10 шагов»?!

— Отлично! Тогда давайте говорить на языке расчетов, — не глядя, почти на автомате, вытаскиваю телефон.

Руки не дрожат. Удивительно. Видимо, мои нервы, достигнув пика перегрузки, просто выдали белый флаг и отключились, оставив на линии лишь холодный, почти машинный сарказм и остатки адреналина.

— Ваш расчет — лишь его команду финала. А вот мой, — поворачиваю экран в его сторону, чтобы он мог в деталях рассмотреть сумму сбора, комментарии, цифры. — Собрать для них почти полмиллиона за неделю. Вопрос на засыпку, Сергей Сергеевич: какой из этих двух «расчетов» в долгосрочной перспективе окажется более выгодным для вашей репутации? Пока что все билеты на этот поезд, судя по всему, покупают без вас.

Егоров-старший смотрит на меня так, словно я только что выложила на его идеальный паркет дохлую крысу, да еще и приукрасила ее бантиком.

— Пытаешься шантажировать меня общественным мнением? Смешно.

— Нет, Сергей Сергеевич. Я информирую вас о последствиях вашего «рационального решения». Вы можете и дальше стоять на своем. А они поедут на этот финал без вас. Выиграют без вас. И отпразднуют тоже без вас. Это и есть ваш расчет?

— Что ты хочешь? Конкретно. Без этих театральных заходов, — резко отворачивается, делая несколько отмеренных шагов к панорамному окну, как будто ему жизненно необходимо визуально проверить, не пошатнулись ли от моих слов идеальные линии его безжизненного, ландшафтного сада.

Вот он, момент, когда надо вставлять фитиль в пушку, надеясь, что рванет в нужную сторону, а не прямиком в тебя, осыпав благородной штукатуркой лицемерия.

— Я хочу, чтобы вы приехали на этот проклятый финал! Не как спонсор. Не как великий благодетель. Как отец, — начинаю так, чтобы каждое слово долетало сквозь тишину. — Просто... посмотрите. Увидьте, во что вы вложились все эти годы, оплачивая секции и снаряжение. Дайте ему один шанс. Один. Выслушайте его. Услышате то, чего он хочет на самом деле. Без ваших ультиматумов. Без моих... дурацких посредничеств.

— И что я получу взамен от этого театрального жеста? Доверительную беседу у камина?

Вот же ж... да он вообще не понимает, о чем я!

— Вы получите сына, который вас не игнорирует, — психую, позволяя прорваться своему искреннему раздражению. — Что, это разве не дороже, чем удовлетворенное эго?!

— А если я откажусь? — Поворачивается ко мне, выкидывал бровь. Жест такой же отрепетированный и безжизненный, как все в этом доме.

— Тогда вы просто подтвердите мою теорию о страхе, — пожимаю плечами, с наигранной легкостью.

Сергей Сергеевич издает короткий, хриплый звук, средний между хмыканьем и выдохом раздраженного бульдога, которому наступили на лапу, но он слишком воспитан, чтобы рычать.

Снова отводит взгляд в окно, но теперь его спина, эта эталонная прямая линия, кажется не такой уж монолитной, — скорее, неестественно напряженной, будто под тканью пиджака скрывается не тело, а натянутая стальная пружина. Как у человека, который только что услышал неприятный, но отчасти правдивый диагноз от уличного шарлатана и теперь внутренне решает, не послать ли его к черту, или все-таки задуматься.

— Это либо очень смело, либо очень глупо, — роняет в стекло, за которым безжизненно торчат стриженые кусты. — А ты не кажешься мне глупой.

— Кто-то должен был это сделать. Ваша бывшая супруга предпочла просто прийти поддержать сына. Я же предпочитаю атаковать проблему в лоб.

— Вика придет? — Резко, почти рефлекторно переводит взгляд обратно, и я впервые за весь этот разговор ловлю на его лице не ледяную маску, а странную, мгновенную, почти микроскопическую вспышку чего-то живого.

Он явно не рассчитывал на такой ход. Не закладывал в свой безупречный алгоритм «бывшая жена в роли союзника противника».

— Да. И вы знаете, что она это сделает. Потому что она его мать, — удовлетворенно киваю, с легкой усмешкой. — И она устала ждать, когда вы оба перестанете быть мальчишками, меряющимися... у кого длиннее их принципы.

Мужчина издает короткий, сухой звук, похожий на кашель. Или на сдавленный смех. Кто ж его разберет. С его лицом, отвыкшим от таких вульгарных проявлений человечности, трудно понять.

— Полагаю, уговаривала ее тоже ты, — хмыкает, и на секунду кажется, что он едва удержался, чтобы не закатить глаза. — Ты хоть представляешь, какой это будет цирк?

— Лучший цирк в вашей жизни, Сергей Сергеевич. По крайней мере, вы все будете на одной арене. А не на разных планетах, — парирую с самой невинной, ангельской улыбкой, какую только могу изобразить.

— Да уж, координировать действия с моей бывшей женой, — роняет тихо, почти задумчиво. — Интересный альянс.

— Я координирую действия с матерью вашего сына, — закатываю глаза, не в силах удержаться от едкого комментария. — Разница, как вы понимаете, фундаментальная.

— Хорошо.

— Простите?

— Я сказал: «хорошо». Я приду.

Что.

Серьезно, что?!

Мозг, только-только начавший расслабляться в предвкушении неминуемого фиаско, резко дал сбой. Процессор завис на полпути к формированию очередной язвительной тирады.

Великолепно, Крис.

Ты выпросила, выгрызла, выцарапала это согласие. А теперь сиди и тупо моргай, как рыба, выброшенная на берег собственной же наглостью, потому что твой сценарий заканчивался на моменте «он скажет нет, и я героически уйду, проклиная его и весь белый свет». На варианте «он скажет да» инструкция не была прописана.

— Надеюсь, на этом все? — Его губы растягиваются в чем-то, что должно было быть улыбкой, но стало ледяной, вежливой гримасой. — В моем мире за время обычно платят. А ты уже потратила прилично.

— Считайте, что я внесла предоплату, — натягиваю обратно ту самую елейную ухмылку. — В виде честности. Она у вас в большом дефиците.

— Тебе покажут выход, — делает красноречивый кивок в сторону двери. Жест монарха, милостиво отпускающего шута, который надоел, но все же развлек.

Кажется, я выиграла этот раунд. Или он просто позволил мне так думать, потому что скука — это страшная движущая сила вселенной, а перспектива «цирка» с бывшей женой показалась ему достаточно авантюрным развлечением, чтобы нарушить монотонный ритм своего безупречно-тоскливого существования.

В любом случае, результат один: я не уползаю отсюда, прикрывая кровоточащие раны своего достоинства, а ухожу сама. И для человека, который полтора часа назад молился, чтобы его просто не вышвырнули на улицу, это достижение космического, почти идиотского масштаба.

Поворачиваюсь к выходу, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется странной, лихорадочной эйфорией. Воздух кажется на удивление легким, несмотря на то, что им до сих пор заправляет кондиционер и общая атмосфера «дорого-богато».

— Сергей Сергеевич? — Оборачиваюсь на последних шагах.

— Слушаю.

— Кирилл очень старается. Просто чтоб вы знали.

— Я знаю.

— А он об этом знает?

Сергей Сергеевич медленно переводит взгляд с абстракции на стене обратно на меня. Его лицо не выражает ничего, но в этом «ничего» теперь читалась не просто ледяная маска, а тяжелая, усталая пустота, похожая на сейф, из которого давно вынесли все ценное, но продолжают запирать просто по привычке.

— Должен догадываться.

— Вы в этом уверены?

— Этого не требовалось, — его голос, наконец, теряет привычную сталь. В нем слышится не раздражение, а усталость. Глубокая, вековая усталость человека, который слишком долго говорил на одном языке и забыл, как звучат все остальные.

— Вот именно, — тихо отвечаю. — Ничего от него не требовалось. Кроме одного: быть вашим сыном. А вы даже этого не заметили.

Отец Кирилла не говорит «уходи». Не говорит больше ничего. Просто стоит у своего панорамного окна, за которым ровными, мертвыми рядами застыли стриженые кусты. И в его спине, прямой и непреклонной, я впервые вижу не силу, а груз, — несгибаемую, неподъемную тяжесть всех тех лет, когда он был прав, контролировал, побеждал и... терял. Смотрю на него и вдруг понимаю, что этот человек, способный сдвинуть финансовые рынки, абсолютно беспомощен в простейшей человеческой логике.

— Он будет стараться и без вашего одобрения, — говорю уже вполоборота к выходу. — Но было бы неплохо, если бы хоть раз он услышал от вас не «я знаю», а «я видел».

Мужчина смотрит на меня еще несколько секунд, а потом его взгляд снова уходит в сторону, в пустоту за окном, где царит идеальный, бездушный порядок.

— Тебе действительно кажется, что это что-то изменит?

— Это изменит все. Потому что это будет означать, что вы наконец-то его увидели, а не просто оценили, — выдыхаю и поворачиваюсь, чтобы уйти уже окончательно, оставляя его одного в его крепости из тишины и правильных линий. — Увидимся на арене, Сергей Сергеевич. Надеюсь, вы же в состоянии найти билет?

Не дожидаясь ответа, который, скорее всего, будет очередным «хм» или ледяным молчанием, иду к выходу.

Я сделала это.

Твою мать, я действительно это сделала.

Осталось только, чтобы Кирилл не узнал об этом раньше времени...

Правда, вся моя гениальная стратегия «не говорить о визитах к его родителям» едва не рассыпалась уже на следующий день с первой же его фразы, произнесенной не в телефон, а прямо над моим ухом, с таким ледяным спокойствием, от которого по спине пробежали мурашки.

— Ну что, как мама?

— Что?

— Спросил, как мама. После твоего вчерашнего визита, — усмехается, плюхаясь рядом на подоконник университетской столовой.

— Она что-то тебе рассказала...? — Тяну, сжимая пальцами картонный стакан из-под кофе так, что крышка с треском поддается, и несколько капель выплескиваются мне на пальцы.

Великолепно. Теперь у меня будут не только нервы, но и пальцы в состоянии легкой термической обработки.

— А должна? — Вскидывает бровь. — Она, кстати, в восторге. Говорит, ты милая. И что вы здорово поболтали.

Выбор, как всегда, между плохим и катастрофическим. Признаться? Но тогда рискую получить вместо кипятка на пальцах — кипящего Егоров прямо здесь. Соврать? Сказать, что просто зашла, потому что... потому что скучала по его маме? Не надо быть гением, чтобы поднять, что я лгу.

— Она у тебя... классная, правда, — выдавливаю, отводя взгляд к своему искалеченному стакану. — Угощала пирогом. Точнее, совершила над ним акт кулинарного насилия, а потом сама же призналась в содеянном.

— Знаю, — хмыкает, откидываясь назад, пока не упирается затылком в холодное стекло. — Матушка рыдала в трубку полчаса. Теперь я в ее глазах точно окончательный мудак. Спрашивала, где я тебя взял и не собираюсь ли отпустить. Говорит: «девочка золотая, чуть ее пирогом не отравила, а та даже виду не подала, молча глотала». Геройский поступок, по ее мнению.

— Ну, пирог и правда был... специфический, — соглашаюсь, чувствуя, как по языку всплывает привкус того самого «восторга». — Но чай был хорош. И разговор... тоже.

Кирилл медленно поворачивает ко мне голову. Смотрит пристально, почти не моргая.

— О чем?

О твоем отце. О том, как он тебя калечит. О том, что я полезла в самое пекло, чтобы как-то это исправить, и теперь мне страшно.

О...

— О тебе, в основном. Она много рассказывала, каким ты был. Маленьким.

И ведь почти не солгала, между прочим.

Если не считать того, что разговор быстро перешел от милых детских воспоминаний к обсуждению тактики ведения психологической войны с его отцом. Но это уже тонкости.

— Надеюсь, не про двойки и разбитые коленки? Я ей запрещал распространять эти легенды.

— Надейся, — хмыкаю.

На мгновение перед глазами встает не образ хулигана, а картинка, которую нарисовала Виктория: маленький комок отчаяния, ревущий у нее на плече. Однако уже вскоре голос этого повзрослевшего «комочка» возвращает меня в реальность:

— ...понадобилось к ней ехать? —Долетает обрывок фразы. — Соскучилась по материнской ласке?

— Может, и соскучилась, — фыркаю, закатывая глаза. — У меня, знаешь ли, с этим дефицит.

Кирилл замирает, легкая, привычная улыбка сползает с его лица, растворяясь в чем-то более серьезном, более внимательном. Парень медленно протягивает руку и большим пальцем стирает каплю кофе, которую я так и не убрала с тыльной стороны ладони.

— Прости, принцесс, — выдыхает так тихо, что слова тонут в общем гуле потока студентов. — Чет я реально не подумал.

— Да ладно, я не жалуюсь, — отмахиваюсь. Правда ведь, не задело. — Она тебя очень любит. Ты это хоть понимаешь?

— Ну, она же мать. У нее по умолчанию обязанность такая: любить, даже такое, — бурчит, но его пальцы на моей руке слегка сжимаются, как бы опровергая его же слова.

— Ты в курсе, что ты идиот?

— С хрена ли? — Возмущается. — Я ж не виноват, что матушкино чаепитие так всколыхнуло твои нежные чувства к семейным ценностям.

— Меня «всколыхнуло» осознание, что у тебя есть человек, который готов слушать твой бред и называть это «важным разговором о жизни», — говорю, прищуриваясь. — А ты принимаешь это как должное. Солнце встало — мама любит. Лед скользкий — шайба круглая. Новость, блин, уровня «открыли Америку».

— А че я, по-твоему, должен делать? Каждый день ей говорить: «спасибо, что родила меня, о лучшая мама на свете»? — Смеется, закидывая мои ноги на свои колени с привычной наглостью. — Погоди-ка, принцесс... или ты испугалась, что у меня есть человек, который меня любит, и теперь ты не единственный свет в моем темном царстве?

— Ой, заткнись, а? — Закатываю глаза, но позволяю ногам остаться на его коленях. — Я тут пытаюсь прививать тебе базовые понятия, а ты...

— Так, погодь, тот пирог точно был без психоделиков? — Перебивает, наклоняясь ближе. — Или матушка тебе чего в чай подсыпала? Ты какая-то... другая. Мягче. Аж страшно.

— Не надейся, — отвечаю, глядя на наши сплетенные руки. Его большая, потрепанная ладонь, полностью накрывающая мою. — Просто начинаю понимать, как устроен этот ваш, семейный заповедник. Где все ходят по кругу, тычась мордами в стеклянные стены, и делают вид, что так и надо. Ну, кроме твой матери, пожалуй.

Кирилл молчит. Смотрит куда-то поверх моей головы, и я уже мысленно готова к тому, что он встанет и уйдет, оставив меня тут сидеть с моими «нежными чувствами к семейным ценностям»... но вместо этого хоккеист медленно выдыхает.

— Это нормально, что я ревную тебя к собственной матушке? — Усмехается, качая головой. — Ты про нее говоришь с придыханием, а про меня только с сарказмом. Влюбилась в нее сильнее, чем в меня, м?

— Может, и так, — парирую. — Она, по крайней мере, не требует от меня фото пальцев в рандомное время суток. И не шлет голосовые, от которых у окружающих людей случается моральная травма.

— Жалеешь, что она не шлет тебе гс с описаниями, что бы она сделала с твоими пальцами... ?

— Егоров, блин! — Фыркаю, но не могу сдержать улыбки. — Мы так-то о твоей матери говорим!

— А я говорю о том, что ты сейчас вся розовая и взъерошенная, и выглядишь пиздец как сексуально, — заявляет, целуя в шею. — Кстати, мне от этого пиздец как не по себе. Ну, не от того как ты выглядишь.

— А от чего?

— От того, что если ты начнешь дружить с моей матушкой, то у меня не останется ни одного безопасного места, куда можно сбежать. Вы с ней сговоритесь и будете кормить меня несъедобными пирогами, читая хором мораль. Это мой личный кошмар.

— Представляю картину: ты, загнанный в угол, а мы с Викторией Игорьевной над тобой с пирогом в одной руке и лекцией о чувствах в другой. Идеальное наказание для неблагодарного сына. Как тебе?

— Видишь?! — Качает головой с видом мученика. — Вы уже «мы». Ну все, пиздец, я обречен. Осталось только, чтобы она тебе мой детский альбом показала. Там есть я в костюме зайчика на утреннике. С ушами. И хвостиком.

— О, — протягиваю с плохо скрываемым интересом. — А там и такое есть?

Парень замирает, даже дыхание, кажется, останавливается, пока на его лице медленно расцветает паническое, полномасштабное осознание собственной фатальной ошибки.

— Блять... — выдыхает одним словом, в котором уместились все пять стадий принятия неизбежного и тихая мольба к высшим силам, в которые он, конечно же, не верит. — Окей, понял, можешь начинать торг. Моя душа в обмен на то, чтобы ты никогда не увидела эту фотку, устроит?

— Слишком дешево, — прищуриваюсь, откидываясь назад. — Твоя душа и так уже вся в залоге у меня, моего брата и твоего кота. Мне нужно что-то... осязаемое.

— Осяза-аемое... — тянет, пока его палец начинает медленно выписывать круги на моем колене. — Тогда-а... как насчет меня? Руки, ноги, язык, все, что захочешь. На твоих условиях. Без ограничений по времени и применению на целые сутки.

— Что?

— Ты прекрасно слышала, принцесс, — парирует, и его ухмылка становится шире, почти до ушей. — Вот мое предложение. Берешь?

— Ты... это серьезно?

— Абсолютно, — кивает одним, коротким движением.

— А если я захочу просто... обнять и молчать? — Роняю, проверяя почву самым нелепым способом. — В течение всех этих драгоценных двадцати четырех часов. Просто тишина и... ну, ты. Не двигаясь. Не пытаясь что-то доказать или изобразить из себя секс-символа всея коридора. Справишься?

— Тогда будешь обнимать молчащего идиота, — пожимает плечами. — Который, скорее всего, уснет у тебя на плече на втором часу. Я ж сказал: без ограничений. Хотя, это самая скучная опция из всех возможных. Но если ты выберешь ее... ок, значит, так надо.

«Так надо»... В груди что-то ёкает.

— Ты же понимаешь, что я могу заставить тебя сказать кому-нибудь «пожалуйста» или «спасибо» без сопроводительного «бля»? — Усмехаюсь, вскидывая бровь. — Могу заставить тебя позвонить отцу и...

— Можешь все, — перебивает, закатывая глаза, однако я замечаю, как чуть сжимаются его пальцы. — Белый флаг, оркестр, салют, вся хуйня. Я в твоих руках. Мокрая глина. Готов к лепке. Достаточно осязаемо для твоей прекрасной души?

Егоров действительно предлагает это.

Твою мать...

Он точно меня убъет, когда узнает, что это я затащила на финал его родителей. Разорвет на части, предварительно зачитав подробный список всех моих предательств, начиная с «тайного сговора с матерью» и заканчивая «вторжением в логово отца». Будет кричать, будет...

Хотя, стоп... а что, если...?

Твою ж мать... чувствую себя последней сволочью, — и почему-то гениальным стратегом одновременно! — это какое-то новое, доселе неизведанное чувство.

Очень егоровское, если вдуматься.

— Окей, договорились, — голос звучит удивительно ровно для человека, который внутри только что пережил небольшое цунами из вины, паники и странного, щемящего умиления.

— Когда начинаем?

Кажется, кое-кто уже мысленно проигрывает в голове какие-то очень конкретные, очень детализированные и явно не связанные с молчаливыми обнимашками сценарии этих «суток». Сценарии, где слово «подчинение» имеет гибкую, очень творческую и взаимовыгодную и преимущественно горизонтальную трактовку, где его «безграничная преданность» будет выражаться в весьма специфическом наборе услуг.

— Когда я решу, — парирую, наклоняясь к нему так близко, что наши носы почти соприкасаются. — Я ж главная? Или ты уже передумал и хочешь увидеть свою ушастую юность на авах у всего потока? Как думаешь, Макс оценит?

— Бля, только, чур, без публичных унижений.

— О, не волнуйся. Все будет строго конфиденциально. Возможно, даже не по твоему сценарию.

Идея, наконец, обретает форму. Совсем не ту, что он, наверное, сейчас с жаром воображает. План, который начинается не с чего-то эротического, а с того, что я, как минимум, прошу его не орать. А потом... потом, конечно, можно будет и обсудить практическое применение его «рук, ног и языка». Но это уже будет бонусом.

— Эй, а поцеловать? Ну, чтоб конспект лучше писался. Научно доказанный факт, кстати. Повышает уровень окситоцина, снижает кортизол... или наоборот, я хз, в биологии не шарю, — ухмыляется, после того как помогает мне спуститься с высокого подоконника, подхватывая на руки.

Причем делает это с такой преувеличенной заботой, словно я не та, с кем он только что обсуждал условия его временного рабства.

— Обойдешься.

— Блин, ну че ты как маленькая, а?!

Чего?!

— Это я-то как маленькая? Серьезно?! — Оборачиваюсь к нему, останавливаясь посреди полупустого коридора с таким выражением лица, которое, наверное, могло бы заморозить лаву. — Ну, теперь точно обойдешься.

— Окей, окей, ты не маленькая. Ты... огромная. Колоссальная. Титан мысли, левиафан сарказма, исполин...

— Ты охренел?

Кажется, даже портрет какого-то сурового академика на стене слегка поморщился и отвел взгляд, не в силах вынести его словесную эквилибристику.

Егоров вообще в курсе, как надо делать комплименты, если убрать из речи весь мат, сравнения с вымершей фауной и откровенные физиологические намёки? Или это у него такой уникальный диалект, — «егоровский романтический»? — где «ты прекрасна» звучит как «от тебя у меня стояк и я этим горжусь»?!

— Ой, бля...

— Поздравляю, дошло.

— Да я не то хотел сказать, — начинает он, но я уже делаю три решительных, отмеренных шага прочь, демонстрируя спиной всю глубину моего «философского» спокойствия. — Ну, Крис, стой, блин!

Егоров догоняет меня парой шагов, и его рука ложится на мою талию с такой естественной, бесцеремонной уверенностью, словно это место было зарезервировано свыше с момента моего рождения:

«И сотворил Бог Егорова, и приставил его к Метельской в качестве навязчивого, но симпатичного довеска. Аминь».

— Все еще злишься? — Спрашивает с явной надеждой.

— Кир, я и не злилась. У меня вообще-то пара через пять минут. У тебя, кстати, тоже.

— Ну, тогда что насчет моего первоначального предложения? — Не унимается, пока его палец начинает выводить на моем боку какие-то сложные узоры. — Один поцелуй. Малюсенький. Ну, или... не очень малюсенький. Я, между прочим, мультизадачный: могу и целовать, и нести твою сумку одновременно. Экономлю твои ресурсы.

— Твоя «мультизадачность» меня пугает в примерно восьмидесяти процентах ее роявлений, — парирую, пытаясь выскользнуть из-под его лапы, которая лишь крепче сжимается, превращая мой побег в жалкую пародию на сопротивление.

— Остальные двадцать — это когда?

— Когда ты молчишь, — отвечаю, глядя ему прямо в глаза. — Редко, но метко.

— Может, хотя бы аванс? — Предлагает, и, не дожидаясь ответа, наклоняется, чтобы коротко, но выразительно влажно поцеловать меня в шею, прямо под линией челюсти, пока мы плетемся в сторону моей аудитории.

Его губы оставляют после себя не просто поцелуй, а что-то вроде метки территориальной принадлежности. Тёплое, влажное пятно, которое, кажется, светится в инфракрасном спектре, крича всем потенциальным претендентам в радиусе пятисот метров: «Занято. Не трогать, не дышать, не пытаться вести осмысленные диалоги».

— Значит, будешь целовать меня сама, когда захочешь, да? — Отстраняется ровно настолько, чтобы я видела его самодовольную ухмылку. — Я записал.

— Куда? В свое больное воображение?

— Туда же, где у меня график твоих оргазмов, принцесс, — закатывает глаза. — Я там веду учет. Гистограммы, диаграммы, прогнозы на следующий раз. Очень наглядно.

— А можно погромче об этом орать на весь коридор?! — Шипю, оглядываясь по сторонам.

К счастью, кроме пары первокурсников, увлеченно жующих сникерс и явно не интересующихся ничьими оргазмами, кроме своих собственных, никого нет.

— Могу громче, хочешь? — Набирает в грудь воздух. — Она вчера кон...!

— Егоров!

Зажимаю ему рот ладонью так быстро, что, кажется, побила не только личный, но и мировой рекорд по спринту на короткую дистанцию «рука-рот». Впрочем, Егоров явно не теряется и тут же с удовольствием, медленно и выразительно ее облизывает. Влажный язык скользит по коже, и я вздрагиваю, больше от неожиданности, чем от отвращения.

Отвращение к нему у меня, кажется, вообще атрофировалось за последние пару месяцев, как ненужный орган.

—...чифа дфв рафа подрядф, — бубнит уже гораздо тише, прямо в мою все еще прижатую к его губам ладонь. — Так, что у нее сводило ноги, а она все равно просила еще, — насмешливо выдыхает в мое лицо, когда я убираю-таки ладонь, ощущая на ней следы его слюны и какого-то первобытного, животного стыда, от которого хочется либо зарыться головой в песок, либо придушить его тут же.

— Скажи честно, тебе совсем жить надоело?!

— Ладно, ладно, молчу, — смеется, ловко уворачиваясь от моей второй ладони, летевшей к его затылку с одним конкретным, четким намерением оставить там вмятину размером с мое накопленное недовольство. — А пока...

Хоккеист перехватывает мою отведенную руку, подносит к своим губам и целует в самый центр, в ту чувствительную точку, от которой по всему телу пробегает дурацкий разряд статического электричества.

Потом его зубы слегка, почти нежно прикусывают кожу у основания большого пальца, и я чуть не вскрикиваю, а Егоров поднимает на меня глаза, полные торжествующего ехидства, и... дует мне в лицо теплым воздухом, пахнущим мятной жвачкой и, кажется, его вечным, непобедимым самомнением.

— Вот, держи, воздушный поцелуй. Я в него всю свою тоску по твоим губам вдохнул. Теперь она везде. Удачи отмыться, принцесс.

— Не переживай, у меня иммунитет.

— Тогда засчитывай как психологическую атаку, — усмехается, одним ловким, отработанным движением выхватывая у меня из рук сумку и делая при этом вид, что чуть не падает под ее непосильной тяжестью. — Бля, че там вообще такое? Я такую тяжесть только в зале поднимаю, и то не всегда.

— Готовлюсь пережить еще полтора часа под твои смски, — закатываю глаза, пытаясь вернуть сумку, но он вцепился в нее, как бульдог в любимую игрушку, которую у него никто не отнимет. — Это требует серьезной подготовительной базы. В том числе и физической.

— Я твоя база, — фыркает, закатывая глаза с самым самодовольным видом во всей Вселенной. — Живая, дышащая и очень... практико-ориентированная. Готова к эксплуатации в любое время суток. Когда-нибудь ты это оценишь, принцесс.

И пока я замерла в нерешительности между жгучим желанием отобрать свое имущество и столь же жгучим нежеланием выглядеть при этом как полная истеричка, дерущаяся с почти двухметровым хоккеистом за сумку посреди университетского коридора, парень коротко, звонко, смачно целует меня прямо в кончик носа.

Ненавижу когда он так делает!

Потому что это мило, — а Егоров нихрена не милый! — милые парни не шлют голосовые, от которых у человека начинается паническая атака, смешанная с гребанным возбуждением.

— Уже оценила, Кир, — тяну самым сладким голосом, за которым скрывается желание придушить его здесь и сейчас. — В графе «раздражающие факторы» ты стабильно держишь первое место с отрывом в световые годы. Да, отдай ты, блин! Я серьезно!

— Не-а! — Широко улыбается, закидывая мою ярко-красную, абсолютно не вписывающуюся в его стиль сумку к себе на плечо. — Моя теперь.

Идиот. Настоящий, стопроцентный идиот в бомбере хоккейной команды, черных джоггерах и... с моей ярко-красной женской сумкой на плече.

Модник-огородник.

Смотрится дико, нелепо и почему-то до невозможности мило.

Потому что это он, — потому что для него нет понятия «неловко» или «не по-пацански», а есть понятие «я так хочу, потому что это ее вещь, и я ее ношу», — и если он хочет таскать мою сумку, он будет ее таскать, даже если она будет кричаще-розовой, в горошек и с блестками. Хотя, зная Егорова, тут, скорее, особенно если она кричаще-розовая и с блестками. Ему, кажется, доставляет кайф сама абсурдность ситуации.

— Кстати, принцесс, люблю быть первым, — продолжает, как ни в чем не бывало, притягивая обратно. — Значит, хоть как-то выделяюсь в твоем монохромном, циничном фоне. Яркое пятно. Как эта сумка.

— Ага, выделяешься. Как прыщ на лбу. Нельзя не заметить, постоянно мозолит глаза, и отчаянно хочется убрать любыми доступными средствами, — хмыкаю, окончательно сдавшись и позволяя ему тащить и сумку, и меня, и, кажется, еще пару моих принципов, которые тихо скончались в углу.

— Но ты ж не уберешь?

— Втайне мечтаю о лазерном удалении, — снова закатываю глаза, когда он переплетает наши пальцы, и его шершавая ладонь полностью накрывает мою. — Но пока что приходится мириться с хроническим воспалением. И вообще, молчи и иди. Если из-за тебя мне влетит от препода, эти твои сутки рабства я потрачу на то, чтобы заставить тебя переписывать мне все конспекты.

— Пиздец ты садистка, — фыркает. — Может, мне еще язык заранее прикусить? А то вдруг сорвусь и скажу что-нибудь умное. Испорчу тебе весь кайф от моего подчинения.

— Прекрасная идея. Начни прям сейчас.

— Слушаюсь и повинуюсь, о великая мучительница, — тут же парирует, но через секунду его губы снова начинают беззвучно шевелиться. — Но мысленно я тебя целую, — наклоняется и шепчет прямо в ухо. — Очень настойчиво. Уже семь раз, если что. Восемь. Девять... О, юбилейный!

— Отлично, — тяну, останавливаясь и поворачиваясь к нему. — Семь, восемь, десять нарушений режима «молчание». Значит, десять дополнительных минут абсолютной, гробовой тишины от тебя после пар. Поздравляю, герой, ты сам себе выкопал яму глубиной в десять минут немоты. Копай дальше.

Может, к концу дня докопаешься до ядра Земли и наконец найдешь там свои потерянные мозги.

— Блять, — вздыхает, с недовольной моськой. — Нечестно так-то.

— Бывает, — пожимаю плечами, наслаждаясь минутой его искренней фрустрации. — Добро пожаловать в мою реальность. Здесь правила устанавливаю я. И изменяю их, когда захочу. Привыкай. Это надолго.

— Принцесс?

— Что?! — Выдыхаю, уже на пределе.

— Ты же понимаешь, что счетчик мысленных поцелуев не остановить? Он тикает. Тик-так. Тик-так. Уже набрал... тридцать. Тридцать один. Тридц... — резко сбивается, встретившись с моим взглядом, в котором, я уверена, плещется целое море ледяного, безраздельного «убью». — Бля, ты так грозно смотришь, что я сбился. Ок, начну заново. Раз...

Господи, какое тяжкое, непростительное, чудовищное зло я совершила в прошлой жизни, что ты решил послать мне этого конкретного придурка в качестве искупления?

Потому что иначе это изощренное, ежедневное, поминутное наказание просто необъяснимо с точки зрения любой, даже самой извращенной, кармы — это не испытание! — это персональный ад, адаптированный под мои слабости, с индивидуальным палачом, который еще и норовит поцеловать тебя в процессе.

И, кажется, я уже начинаю в этом аду обустраиваться... вешать занавесочки, привыкать к жару...

Точно, поехала крыша. Окончательно и бесповоротно. Где-то на вираже между его дурацкой наглостью и моим хроническим недовольством от той самой наглости я свернула не туда и теперь нахожусь в параллельной реальности, где дерусь за сумку с хоккеистом, веду переговоры о его временном рабстве и называю это «нормальными отношениями».

Диагноз: егоровский психоз, терминальная стадия.

— Крис?

Какого хрена?

Вот просто какого хрена я снова слышу этот голос, когда мы наконец-то, с огромным трудом и моими усилиями, сравнимых с подвигом Геракла, расходимся в разные стороны. Я уже в двух шагах от спасительной двери своей аудитории — этого храма знаний, который сейчас кажется единственным убежищем от его атмосферного давления.

Отчаянно стону и закрываю глаза, уже предвкушая какую-нибудь дурацкую реплику на прощание вроде «не скучай, а если заскучаешь, представь мой язык там-то и там-то». Однако уже в следующую секунду его рука, длинная и цепкая, обвивает мою талию сзади, резко и бесцеремонно разворачивая меня к себе, как будто я не человек, а стрелка компаса, и он ее истинный север.

Больше никаких движений. Просто держит, пока его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах, а потом снова встречается с моими глазами.

— Что-то забыл?

Отлично, Крис, просто великолепно. Теперь ты еще и хрипишь от его близости. Идиотизм достиг нового уровня.

Руки инстинктивно упираются ему в грудь, но не отталкивают, просто лежат там, чувствуя под ладонями твердые мышцы и бешеный, отчетливый стук его сердца, — или это мое? — уже сложно отличить.

Весь мир пульсирует в одном ритме: бам-бам, бам-бам, — бам-бам, «ты моя», — бам-бам, «я твой кошмар».

Элегантная простота. Абсурдная симметрия.

В ответ парень просто наклоняется. Его рука перемещается с моего запястья на затылок, пальцы впиваются в волосы, слегка откидывая голову назад. Губы мягко, но настойчиво прижимаются к моим, как будто он пытается что-то запомнить, запечатать в этом прикосновении на случай, если следующие полтора часа окажутся вечностью. Язык касается моего, одна рука все так же крепко держит за талию, а другая опускается к моей щеке, большой палец проводит по скуле.

Поцелуй явно не «малюсенький», что-то там с окситоцином определенно происходит, и происходит очень интенсивно, потому что мир сужается до точки соприкосновения наших губ, а все остальное куда-то уплывает, становясь неважным, далеким фоном.

Рука, все еще держащая ремешок сумки, разжимается, и та с глухим стуком падает на пол. Звук доносится словно из другого измерения.

Наверное, проходит лишь несколько секунд — пятнадцать? двадцать? вечность? — но время вокруг сжимается и растягивается, как странная, липкая карамель, которую он, наверное, тоже любит. Оно теряет всякий смысл. Есть только тепло губ, стук сердец и полная тишина в голове.

— Метельская! Егоров!

А, нет. Не полная.

Потому что в сознание врезается голос Ольги Сергеевны. Резкий, пронзительный и насквозь пропитанный праведным гневом и разочарованием в молодом поколении.

— Это что тут за «Прощание славянки»?!

Оба моргаем, дезориентированные, пытаясь вернуться из своего маленького, теплого, временно автономного мирка обратно в суровую реальность академических коридоров.

Отстраняюсь на сантиметр, чувствуя, как по щекам разливается жар, сравнимый разве что с температурой плавления стали.

Отлично. Теперь я еще и пылаю, как новогодняя гирлянда.

Спасибо, Егоров!

— Блять, не удержался... — выдает виновник этого торжества так, чтобы услышала только я.

Голос низкий и хриплый, а в его растерянном, почти виноватом взгляде читается не раскаяние, а скорее досада на прерванный процесс.

Потом парень резко переводит глаза на Москвину, которая стоит в дверях соседней аудитории, эффектно скрестив руки на груди и отбивая ритм идеально накрашенным ногтем по корешку чьей-то несчастной зачетки. Лицо выражает ту самую, выверенную до миллиметра смесь брезгливости, нескрываемого любопытства и холодного, научного интереса, с которой обычно рассматривают особенно странных, недавно обнаруженных жуков.

Жуков, которые занимаются непристойностями на ее рабочем месте.

— Продолжайте, продолжайте, не стесняйтесь, — начинает голосом, в котором, однако, явственно слышится подавленный, садистский смешок. — Может, вам еще музыку включить? Или шампанского? Я, в принципе, могу подождать. У меня группа терпеливая.

Кирилл, к его чести, не тупит. Рука с моей талии скользит вниз, по предплечью, оставляя после себя след из мурашек, прежде чем окончательно, почти неохотно, отпустить, и поднимает с пола мою сумку с таким видом, будто только что подобрал упавшее знамя.

— Виноват, Ольга Сергеевна, — начинает голосом, в котором нет ни капли настоящего раскаяния, зато есть тонкая, едва уловимая насмешка. — Метельская тут ни при чем. Она как раз пыталась уйти на пару, а я... задержал. По делу.

Фыркаю, не в силах сдержаться, и поправляю волосы, чтобы скрыть свое лицо, которое, я уверена, пылает, как сигнальный костер.

— По какому такому «делу», Егоров, что оно требует такого... тесного контакта в общественном месте?

— Обсуждение стратегии, — парирует без единой запинки, смотря ей прямо в глаза. — Очень важной. Командной. Требовало концентрации.

— На губах? — Не моргнув глазом, парирует Ольга Сергеевна, демонстрируя мастерство владения одним убийственным вопросом.

— На всех доступных каналах коммуникации, — невозмутимо отвечает.

«Твою мать, Егоров, заткнись!» — мысленно транслирую, незаметно пиная его по голени.

Жаль, промахнулась. Или он просто не почувствовал.

Едва слышно стону, закрывая глаза. Потом открываю. Нет, не помогло. Все еще здесь...

Коридор. Москвина. Идиот с моей сумкой. И я, стоящая между ними, с лицом, которое, вероятно, окрашено в цвет спелой клубники, глубочайшего стыда и легкого помутнения рассудка.

— Метельская, может, вы тоже хотите что-то сказать?

Все смотрят на меня. Кирилл с плохо скрываемым любопытством, очевидно ожидая как я вывернусь. Москвина с плохо скрываемым удовольствием от процесса. Пара первокурсников из-за ее спины с откровенным восхищением, — взгляды так кричат: «Вау, вот это драма! Гораздо круче, чем лекция!».

Да даже проклятый Вадим Юрьевич, который какого-то хрена замер с насмешливо приподнятой бровью с другой стороны коридора, явно оценивая спектакль.

Легкие отказываются работать на полную мощность, но разум, к счастью, начинает потихоньку перезагружаться, выдавая первые, робкие сигналы.

— Это было... полевое исследование, Ольга Сергеевна, — голос звучит удивительно ровно, почти адекватно. — В рамках изучения темы «Нерациональное поведение экономических агентов под влиянием экзогенных шоков». В данном случае агентом выступал Егоров. Шоком мое решение уйти на пару. Реакция иррациональное, но весьма показательное вмешательство в естественный ход событий с целью коррекции результата.

Я серьезно это сейчас сказала в слух?!

Даже Кирилл замер, глядя на меня с новым, неподдельным уважением.

— Блестяще. Использование терминологии на пять с плюсом. Обоснование спорное, но оригинальное, — сухо констатирует Москвина. — Запишите выводы в конспект. А теперь, каждый по своей аудитории. Пока я не начала проверять ваши гипотезы на практике с помощью этого, — угрожающе потрясывает чужой зачеткой. — И, Егоров... убери этот глупый вид с лица. Твоя «стратегия» уже привела к опозданию.

Кирилл, ни капли не смутившись, а, кажется, даже слегка повеселев от всего этого цирка, вручает мне сумку, его пальцы на мгновение задерживаются на моих, сжимая чуть сильнее, чем нужно. Снимает воображаемую шляпу, делая галантный жест «пропустите даму» в мою сторону, а потом разворачивается и... просто уходит, насвистывая что-то беззаботное, оставляя меня стоять перед Москвиной с пылающими щеками, тяжелой сумкой и полной, абсолютной уверенностью в одном: моя крыша не просто поехала — она сорвалась с петель, укатила куда-то в закат, прихватив с собой все мои остатки здравомыслия, и, кажется, уже нашла себе новое, более спокойное жилище.

А я осталась тут. С всем этим дерьмом и... с его смсками, которые начали поступать ровно через двадцать три минуты и семнадцать секунд после начала пары.

Видимо, именно столько времени требуется его нервной системе, чтобы восстановиться после травмы, нанесенной моим отсутствием, и перейти в режим активного наступления.

«Принцесс, ты там еще дышишь?»

Я не ответила, уткнувшись в конспект с видом величайшего аскета, познавшего дзен и презревшего все мирские соблазны. Включая соблазн швырнуть телефон в ближайшую стену.

«Я тут сижу, представляю, как ты пишешь. Кончик языка скользит по зубам. Прям хоть на порноафишу. Очень отвлекает от жизни»

Нет. Так не пойдет.

Мозг, лишенный кровли, но зато освобожденный от ее давящих, сковывающих конструкций, неожиданно прояснился и выдал идею... если так подумать, то даже идеально егоровскую по духу, вот только исполненную моими руками.

Палец пополз по экрану, открывая галерею. Не ту, где обычные, безобидные фото и какие-то скриншоты, а ту, что помечена крошечным значком замка. Несколько касаний и я нахожу фотографию, сделанную месяц назад в его же квартире, в тот редкий момент, когда он был в душе, а я... ну, скажем так, находилась в состоянии легкого помешательства и экспериментального настроения.

Кадр вышел слегка небрежный, снятый сверху одним движением: изгиб моего обнаженного бедра, резкая тень, ложащаяся на талию, едва заметный след от его пальца на коже, край смятой простыни цвета стального пепла. Ни лица, ни намека на контекст, ни единой привязки к личности, кроме той, что знает только он. Просто плоть, свет, тень и память о прикосновении. Абстракция. Почти искусство для особо одаренных ценителей, лишенных всяких тормозов и напрочь отбившихся от рук.

Что ж, не мне одной страдать на лекциях, пытаясь выцедить смысл из слов профессора сквозь барьер его сообщений.

Пусть почувствует на своей шкуре, —вернее, на своей перегруженной тестостероном психике, — каково пытаться сосредоточиться, когда мир внезапно сужается до до одного пикселя на экране.

Палец дрогнул, но нажал «отправить».

«Блять, Крис. Ты вообще в курсе, где я?» — высветилось на экране ровно через тринадцать секунд.

Его новый, личный рекорд по скорости реакции на визуальный стимул, побивший предыдущий, установленный при виде моих пальцев.

«На паре. Как и я. В чем проблема?» — усмехаюсь, печатая ответ. — «Не признал свою девушку? Нужна помощь с идентификацией? Могу прислать стрелочки и подписи»

«А можно было, хз, как-нибудь предупредить, не?»

И это он мне будет говорить? Тот самый человек, чьи голосовые приходят в рандомное время суток без всякого стыда и совести?! Чей основной способ коммуникации можно описать как эмоциональный душ с чередованием ледяного молчания и кипящего потока откровений?

«У нас щас тест, и я, походу, нихера не напишу. Все мозги реально в вниз утекли. Вместе с последними шансами сдать эту хуйню» — читаю очередное сообщение. — «Я щас встану и уйду, а потом скажу преподам, что у меня острая сердечная недостаточность, вызванная любимой девушкой... Довольна, садистка?»

Фантазия тут же услужливо рисует картину парня с очень явной, архитектурно заметной проблемой в районе джинсов. Преподаватель ходит между рядами, а Егоров сидит, стиснув челюсти, и мысленно проклинает меня на всех известных ему языках, включая хоккейно-нецензурный.

«Почти» — набираю, тихо фыркнув от смеха, который пришлось подавить, прикусив губу.

«Я это запомнил»

«Ух, как страшно» — отправляю, сопровождая смеющимся смайлом. — «Мне уже начинать дрожать? Или подождать, пока у тебя кровь обратно в мозг вернётся и ты придумаешь что-то более угрожающее, чем «я запомнил»? Пока что это звучит как комплимент моим фотографическим навыкам, ты в курсе?»

«Ненавижу тебя»

«Правда?» — отправляю, понимая, что улыбаюсь, как полная идиотка, посреди лекции о деривативах.

Деривативы, блин.

Я сейчас должна думать о финансовых инструментах, а не о том, как покраснеют уши у Егорова.

«Конечно же нет» — прямо вижу, как Егоров в этот момент закатывает глаза. — «Бля, удали ее, а? Мои пальцы отказываются»

Улыбка не сошла с моего лица. Она стала только шире. Может, моя крыша и укатила, но Егоров, кажется, построил на ее месте что-то новое, шаткое, дурацкое, полностью ему соответствующее.

Оказывается, мир без этой конструкции кажется просторнее... и ветренее... и полным идиотов вроде Кирилла.

И, что самое обидное, вроде меня тоже.

Потому что нормальный человек на моем месте уже бы собрал вещи и уехал в глухую деревню, а не седел тут с дурацкой улыбкой, радуясь тому, что удалось сорвать тест Егорова.

И уж точно нормальный человек не думал бы сейчас о том, чтобы не скинуть ли еще пару фото для закрепления результата и чисто научного интереса проверить, сколько именно нейронных связей можно разорвать одним-единственным, вовремя отправленным изображением, и как быстро его психика перейдет в режим «полный отказ от ответственности за последствия».

***

где-то за кадром,до разговора с Викторией Игорьевной

— Вопрос на засыпку, — начинаю, глядя, как ресницы Кирилла лежат темными полумесяцами на щеках. — Ты с ним поговорил? 

— М-м? — Мычание было настолько искусственно-сонным, что хоть в рамку вешай с табличкой «Егоров притворяется».

— Не «м-м», а да или нет. Папаша. Финансирование. Взрослая жизнь. Помнишь такую тему?

Тело под моими руками мгновенно застыло. Не то чтобы напряглось, скорее, наступила та самая тишина, которая гуще и красноречивее любых слов. Его палец, бессознательно водивший по моему колену, замер. Ресницы дрогнули, но глаза не открылись. 

— Блин... вот нафига ты портишь такой прекрасный момент? — Ворчит, но уже поворачивался, утыкаясь носом мне в живот. — Я же почти заснул. 

— Я как раз тоже пытаюсь спать спокойно, — парирую, слегка дергая его за прядь волос. — А не ворочаться с мыслями, что мой парень не может открыть рот, чтобы попытаться поговорить со своим отцом как два взрослых, пусть и обиженных на жизнь, человека.

— У нас тут идиллия, — хрипит, обнимая меня за талию так, словно пытается прикрыть живым щитом от неприятных вопросов. — Тишина, покой, твои волшебные руки... Зачем лезть в это болото? 

— Потому что болото имеет неприятную привычку рано или поздно засасывать с головой. И тогда мне придется вытаскивать тебя за волосы. А у меня, как ты знаешь, слишком длинные ногти для таких подвигов. 

Кирилл замолкает. Его плечи, только что расслабленные, снова напрягаются. Он отрывается от моего живота и, наконец, открывает глаза, в которых явно читается усталое раздражение.

— Говорил, — выдыхает одним словом. 

— И?

— И... он считает, что «взрослые решения, Кирилл, ведут к взрослым последствиям». Цитата.

— И все?

— А что ты хотела? Объятия? Слезы раскаяния? Я там стоял, как последний лох, и слушал про рентабельность, перспективы, время, потраченное впустую: «если ты такой взрослый и самостоятельный, то должен понять логику рынка и, что команда без стабильного финансирования — мертва» и все в таком духе.

Кирилл резко перевернулся на спину, глядя на меня снизу вверх. Потом он медленно, почти неловко, потянулся и притянул меня к себе, обняв так крепко, что у меня перехватило дыхание.

— Забей, вообще похуй на его мнение, — хрипло выдыхает мне в шею, но по голосу слышно, что это ни разу не так. — Мне и без него норм.

Я не стала спорить. Не стала тыкать в эту ложь пальцем. Просто обняла его в ответ, запустила пальцы в его короткие, колючие волосы у затылка.

Так и лежали в тишине, в которой кричало все: его обида, его гордыня, его мальчишеская, невысказанная надежда, которую отец взял и раздавил сапогом, обутным в кожу из прагматизма и контроля.

Может быть, Сергей Сергеевич все-таки кое-чего добился? По крайней, мне он явно заставил своего сына по-настоящему понять ценность вещей, которые нельзя купить. Которые даже нельзя выпросить. И когда их нет, остаётся только вот эта дурацкая пустота под ребрами и чьи-то руки, которые держат, пока мир не перестанет раскалываться на части.

Прямо в тот момент, под мерный стук его сердца и тяжелое дыхание куда-то в мои волосы, в голове, кристально четко, вспыхивает идея — безумная, самоубийственная, пахнущая чистым адом, — но идея.

Его отец должен это увидеть.

Увидеть не «мальчишескую забаву», а то, во что эта «забава» превратила его сына. Пусть сидит на трибуне в своем безупречном костюме; пусть смотрит; пусть видит, как его кровь, его плоть, его упрямство, помноженное на сто, летит по льду, отдает пас, берет на себя удар.

Пусть увидит цену, которую платит его сын за право быть самим собой.

Это будет либо самый гениальный, либо самый идиотский поступок в моей жизни.

Скорее всего, второе.

Но я уже решила.

Не забудьте поставить ⭐️ЗВЁЗДОЧКУ⭐️этой главе🫰

А ещё мне всегда будет приятно услышать ваши впечатления от главы😌

Весь доп.контент по мотивам этой истории (визуалы, закадровые зарисовки, какие-то рассуждения, чтобы лучше понять героев и тп), а так же всё закулисье и мой творческий беспорядок в режиме live (где я ловлю паничку!) находится в тгк: Kilaart.

Для тех, кто почему-то до сих пор не знаком с предысторией Кирилла и Кристины, (которая находится в ЛАМПОЧКЕ!), а так же для тех, кто хочет вспомнить «как это было»:В главе содержались отсылки на:~ первое появление Виктории Игорьевны в 19-20 главах;~ тот самый эпичный диалог Кристины с отцом Кирилла в 23 главе.