Глава 12.2. Паталогическая фиксация.

от автора:

во-первых, искренне и от всей души поздравляю всех нас с днем рождения этих героев, потому что ровно год назад, 18 ноября вышла первая глава Лампочки🥳

во-вторых, у нас снова перенос конечной станции на следующую главу. на этот раз окончательный, честно. приятного прочтения!

***

«F63.9. Расстройство привычек и влечений неуточненное» — эти расстройства характеризуются повторяющимися поступками без ясной рациональной мотивации, которые обычно вредят интересам самого пациента и других людей. Пациент сообщает, что это поведение вызвано влечениями, которые не могут быть контролируемы»

Международная Классификация Болезней (МКБ-10)

***

Кирилл Егоров.

— Ну что, Гиппократ ты наш, — философски начинает Диман, стоит нам усадить свои задницы в автобус. — Как там твоя пациентка? Выписал уже рецепт от всех болезней?

— Могу и тебе выписать, — усмехаюсь, запрокинув голову на спинку сиденья. — Но с твоим-то диагнозом только тяжелые наркотики помогут. Ну, или гильотина. На выбор.

По салону тут же прокатывается волна лошадиного ржача, которую наверняка слышно даже у водителя. Два дня вне города, а кажется, будто я провел месяц в пансионате для буйных, и уже могу предсказывать их выебоны с точностью до секунды. Прям Нострадамус от хоккея, вот только мои пророчества сводятся к тому, кто из этих придурков сейчас крякнет от смеха и поперхнется своими же слюнями.

— Дак я за команду переживаю! Мы на следующий матч тоже с твоим телефоном выходить будем? Или ты нам опять лекцию про анатомию прочтешь? — Уже откровенно ржет Диман, довольный своим убогим остроумием. — Только, чур, без практических занятий! У нас тут народ в основном непорочный!

— Расслабься, для тебя я приготовил отдельную программу, — усмехаюсь, смакуя каждое слово. — Начинаем с азов размножения простейших. Как раз твой уровень. Хотя нет, погоди... там как раз про размножение, а с твоими-то шансами это чистая теория.

— Пацаны, смарите, как нас занесло! — Свистит кто-то с задних рядов, пока автобус входит в очередной поворот. — Кирюха-то у нас оказывается не только клюшкой виртуозно владеет!

— Ага, — парирую, не открывая глаз. — Я, в отличие от некоторых, стараюсь развивать оба полушария, чтоб терпеть ваши тупые рожи. Устал, блять, больше, чем после буллитов.

— Ой, как наш доктор заговорил-то, — не унимается Диман, явно получая садистское удовольствие от процесса. — А то, что ты два периода в телефон втыкал, это, выходит, профдеформация, да?

Блять, ну вот, началось. А я-то думал, хоть до конца поездки от меня отстанут и дадут спокойно поспать. Видимо, нет. Судьба решила, что мой отдых должен быть сопровожден саундтреком из их тупых шуток.

Наверное, это кара за то, что я слишком хорошо сыграл. Или за то, что не придушил Димана еще на подходе к автобусу — был такой вариант, кстати. Жаль, не воспользовался.

И все это после победы, когда вроде бы должны радоваться, а не тратить остатки сил на словесный понос.

— Это называется «быть внимательным парнем», — отвечаю, наконец открывая глаза и бросая на него насмешливый взгляд. — Попробуй как-нибудь, крайне рекомендую. Может, хоть кто-то кроме твоей левой руки оценит.

— Слышь, Олеж, ты ж, кажись, вчера его на балкон выпер? Походу, не помогло... — тянет Федорцов, привлекает внимание Валенцова, который до этого успешно косплеил спящую красавицу, уткнувшись лбом в запотевшее стекло. — Он там, видать, этими... — делает неопределенный жест рукой. — Парами надышался. Или звездами. Или еще какой херней, от которой обычные люди тупеют, а он, наоборот, умничать начал. Прям наш местный Стивен Хокинг, блять, только с клюшкой вместо коляски.

Валенцов сонно поворачивает голову, буркнув что-то нечленораздельное, что лично я перевел, как «отвалите, я сплю», и плотнее вставляет наушник, откуда тут же сочится приглушенное шипение какого-то трека.

— Не, ну нормально ваще? — Продолжает вещать Федорцов, изображая неподдельную обиду. — Я ему про командный дух, про ответственность, а он мне про дрочку! Ты там это... на нас свои таланты не проецируй!

— Ой, извиняюсь, святой отец! А то я и забыл, что у нас в команде святые все, с детства молитвами от блуда спасаются. Особенно ты, Диман, — фыркаю, растягивая слова. — Напомни-ка, кто на прошлом выезде в сортире с телефоном полчаса торчал. То-очно, ты ж там, небось, молился, да?

Салон снова взрывается ржачем. Даже сонный Валенцов фыркает в своë стекло.

— Это я тактику изучал! — Краснеет Федорцов, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Ага, тактику, — киваю с притворным пониманием. — «Тактика работы одной рукой». Очень перспективное направление.

Не успел я мысленно похвалить себя за удачный ответ, как Федорцов, конечно же, вжился в роль оскорбленной невинности.

— А ты, я смотрю, уже экспертом стал! Может, и аттестацию нам устроишь?

— А тебе-то зачем? — Притворно удивляюсь. — У тебя, небось, уже и ученая степень по этому вопросу. Жаль, на льду оно как-то не очень заходит. Как деревянным был, так и остался.

— Господи, перетяните его кто-нибудь чем потяжелее, а?! Слышь, — ноет Диман, обращаясь к Гарику, который мирно доедает свой батончик, втыкая в какой-то видос. — Ты тоже видишь этого гения, который думает, что без его советов мы как без рук?

— Да вы и так без рук, — парирую, зевнув.

— Пацаны, может, харош уже, а? — Хрипло сипит Валенцов, не открывая глаз. — Мне одного Егорова за два дня итак хватило...

— И это после всего, что между нами было?! Олежка, я никогда не забуду...

— Егоров... — перебивает Олег, резко поворачивая голову. — Если ты сейчас не заткнешься, я тебе клюшку в жопу засуну. И проверну. Без смазки.

— Внатуре, будет незабываемо, — роняет, сидящий рядом с ним, Захар, не очень-то удачно маскируя смех под кашель.

— Ты б поаккуратнее, а то покалечишь кого! — Уворачиваясь от пролетающей мимо банки из-под энергетика, которая с глухим стуком катится под сиденья. — Я ж говорил, что у тебя с дриблингом проблемы... Теперь еще и с прицелом тоже, судя по всему.

Валенцов издает звук, средний между стоном и рычанием, и снова утыкается лбом в стекло, явно смирившись с моим сегодняшним, особо хорошим настроением.

— Ну ты и говнюк, Егоров, — подает голос Самсонов с заднего сиденья, но слышно, что давится смехом. — Схуяли ты такой довольный-то, а?! Тебе че, в башку шайбой долбанули, и ты в эйфории?

— Даже не знаю... — начинаю, делая вид, что задумывался, почесывая подбородок. — Солнце светит, птички поют, команда победила...

— Ты еще про радугу и единорогов вспомни, — буркнул слева Крепчук, не отрываясь от экрана. — Или там у вас с Метельской уже и до этого дошло?

— Ага, — невозмутимо киваю. — И какашки зайчиков ищем. Ты что, не знал?

— Эт че, продвинутый уровень отношений?

— Ну, с твоим-то подходом «пришел, трахнул, забыл», тебе даже начальный не светит, — отправляю добрую половину автобуса на новый заход. — Ты, братан, у нас на уровне пещерного человека застрял. Огнем не пользуешься, копьем машешь.

— Слышь... — начало было Крепчук, явно собираясь парировать, но его тут же перебил смеющийся Федорцов.

— Так, стоп-э! Я щас проверю его температуру... — тянет свою клешню, от которой я тут же уворачиваюсь, фыркнув. — Да стой ты! Вдруг у тебя лихорадка? А то как-то дохрена про отношения базарить начал. Еще и советы раздает, вы посмотрите!

— Тебе доебаться больше не до кого? — Огрызаюсь, хотя чувствую, как улыбка становится еще шире, потому что Диман прав.

Лихорадка, самая настоящая. Ломит все кости, когда ее нет рядом... и голова идет кругом, когда она рядом, а сознание заносит так, что шатает.

Натуральная инфекция. Смертельная, кстати. Никакой сыворотки. Никакого лекарства.

Прививки от этого дерьма просто не существует, потому что по всем учебникам, если тебе без кого-то плохо — это патология.

Кажется, психиатрия называет это со-зависимостью. Я гуглил. Черным по белому: «F63.9 — Расстройство привычек и влечений». Говорят, что ремиссия подразумевает, что на объект зависимости тебе больше похуй. Следовательно, мой случай клинический. И безнадежный. Потому что, добровольно, подсел на ту самую хворь, от которой всю жизнь вакцинировал других, свысока глядя на их симптомы.

— ...мы ж ток привыкли, что ты опять вечно душнишь, а тут такое! — Разводя руками, продолжает свой монолог Диман, половину из которого я благополучно прослушал.

— Чет не устраивает? — Насмешливо поднимаю бровь, чувствуя, как нарастает привычное раздражение. — Могу обратно вернуться в состояние «послать всех нахуй». Только предупреждаю, первыми пойдешь ты. Без очереди.

— Ой, блять, опять понесло, — стонет кто-то с заднего сиденья, и по голосу я безошибочно определяю Грома. — Кто-нибудь, пизданите их обоих, по-братски!

— Не поможет, — комментирую, с наслаждением растягиваясь на сиденье и глядя в потолок. — Это теперь хроническое.

Раздается дружный стон.

— Все, приплыли. Окончательно свихнулся, — констатирует Самсонов. — Раньше бы орать начал, доказывая, какое мы все бесполезное говно. А тут... прям не знаешь, то ли плакать, то ли радоваться за него.

— Радуйтесь, пацаны, — подает голос Файзулин. — Это ж плюс. Цените момент.

— Сомнительный плюс, — хмурится Диман. — От его сияющего вида глаза болят сильнее, чем от его обычных выкидонов.

— Слышь... — начинаю, переводя на него взгляд, полный немого обещания прибить при первой же возможности.

— О! Пацаны, гляньте, он опять в образ вживается! — Восторженно кричит Федорцов, тыча пальцем в мою сторону. — Видали? Щас зарычит, заскрежещет зубами... Не, стоп, опять улыбается! Эт вообще лечится?!

Демонстративно закатываю глаза, но чувствую, как эта идиотская улыбка впилась в мою морду, словно репейник в собачью шерсть. Чем больше пытаешься от нее избавиться, тем глубже впиваются колючки, оставляя на лице это дурацкое, блаженное выражение.

И ведь прекрасно понимаю, что выгляжу как полный придурок, но нихрена не могу с собой поделать. Мозг отказывается выдавать привычную порцию сарказма, словно кто-то перерезал все проводки, отвечающие за здоровую ненависть ко всему живому.

Хоть головой об сиденье бейся, ей-Богу.

— Да завалитесь уже, — бурчу, но даже собственный голос звучит каким-то неприлично довольным. — А то щас реально верну свой привычный образ угрюмого мудака.

— Не-не, продолжай в том же духе, — подначивает Самсонов. — Нам интересно наблюдать за метаморфозами. Как гусеница в бабочку, только наоборот... из мудака в... во что ты там превращаешься?

— В счастливого мудака. Довольны?

— О, более чем! — Хором отвечают несколько голосов, на которые мне абсолютно плевать.

Прям вот вообще. Ноль эмоций.

Всего полгода назад я бы в ответ на все их подколы всадил в бубен просто на принципе. Сейчас же я ловлю себя на мысли, что мне влом поднимать даже веки, — не потому что сдулся, нет! — потому, что где-то там, за горизонтом этого дерьмового шоссе, за этими унылыми полями и бесконечными, кривыми деревьями, где, кажется, даже сотовой связи нет от слова совсем, уже маячит конечная цель маршрута.

И этот факт выжигает каленым железом все остальное, включая даже осознание, что до финала осталась одна игра.

Последняя, решающая, пиздец какая важная игра...

Вся эта хрень меркнет, тухнет, как дешевая гирлянда, вытесняя все перед одной-единственной, до идиотизма простой мыслью, что стучит в висках, наверное, с того самого момента, как послышался гул финальной сирены: скоро увижу Крис.

Скоро. Уже не «через пару дней» и не «после того, как», а вот прямо сейчас, через несколько часов, я буду не просто знать, что она существует где-то в радиусе трехста километров, а смогу протянуть руку и коснуться. Смогу услышать смех, не через хриплый динамик телефона, а вот так, вживую, и почувствовать, как этот звук резонирует где-то глубоко внутри, в тех местах, которые я раньше считал атрофированными за ненадобностью.

Оказывается, нет, нихрена не атрофированны.

М-да, Егоров, попал ты...

Аж самому непривычно от этого нового и до одури непонятного ощущения. Словно прошло не пару дней, а целая вечность, за которую я успел соскучиться.

Причем, соскучиться настолько, что даже вечные шутки Федорцова воспринимались сегодня как что-то побочное. Как ненавязчивый фон, который никак не в силах отвлечь, потому что весь мой внутренний экран, все оперативные ресурсы мозга, заняты одной-единственной картинкой.

Одним конкретным, едким, невыносимо притягательным человеком, в которого я умудрился влипнуть по уши и без надежды на спасение. Да так, что теперь мой мозг выкапывает из памяти все те эпизоды прошлого, когда я ее встречал.

Если задуматься, много раз. Десятки раз.

Я смотрел на нее и видел красивую упаковку, не более. Мой тогдашний мозг, тупо классифицировал ее как «очередную выпендрежную блондинку», откладывал в категорию «неинтересно» и благополучно удалял из оперативной памяти.

Гениально, Егоров. Просто гениальная работа, браво. Нобелевку тебе. Да че там... сразу две — по слепоте и по идиотизму. Теперь сиди и думай о том, что, если бы, пару лет назад, ты посмотрел на нее и увидел бы не просто симпатичный манекен.

Может, все сложилось бы иначе?

Или, наоборот, я бы все проебал еще на старте? Слился бы после первой же ее язвительной реплики? Сказал какую-нибудь свою коронную херню, а она бы послала меня куда подальше?

Может, надо было...

Блин, а что надо было? Подойти? Сказать что-то? Какое-то дебильное «привет, я Кирилл»?

Да я бы сам себя придушил на месте за такой примитив, потому что всегда считал, что подобные заходы — это что-то для лузеров. Для тех, у кого нет ни фантазии, ни наглости, ни стержня.

А теперь этот самый «стержень» гнется в ее сторону, как железо к магниту, и мне на это насрать.

Блять. Вот оно — настоящее помешательство. Я начинаю верить в альтернативные вселенные, лишь бы в одной из них существовала версия меня, которая была не настолько идиотом.

Если бы пару лет назад кто-нибудь сказал, что я буду тупить как школяр и гуглить: «как помочь девушке в ПМС, чтобы не выглядеть полным кретином», положив огромный, жирный болт на то, что у нас важнейшая игра, я бы не только его послал нахер, но и самого себя, сказав: «Егоров, да ты окончательно ебанулся, придурок! Беги, пока не поздно».

Старый я сжег бы мосты, не раздумывая. Подпалил, отошел, убедился, что горят, вернулся, облил бензином и поджег снова.

Спасибо, пап, ты ведь явно не хотел вырастить сына-пироманта, но научил главному: «Одной уверенности мало. Надо быть уверенным на пепле». Чтобы ни одной дурацкой «а что, если...» не выжило на остатках. И я усвоил урок. Не как метафору, а как прямое руководство к действию. Теперь я ас в уничтожении всего, что может иметь значение.

Только я не учел одного: пепел невесом. Его сносит ветром, но он въедается в кожу, скрипит на зубах и слепит глаза, когда пытаешься разглядеть в ком-то то, что не спешишь спалить дотла, понимая, что когда-то ты был просто трусом.

Причем не тем, кто боится физической боли. Я ее не боюсь, я к ней привык. Изучил весь ее алфавит — от острого вкуса ржавой крови после пропущенного удара, до адской боли в плече, которая не отпускала месяцы после травмы.

Я выдерживал все: порванные связки; отцовские унижения, точившие душу медленнее, чем кислота; давление, что ломало меня изнутри, как перегруженную балку. Возвращался на лед, стиснув челюсти от боли, которая выворачивала сустав наизнанку. Дрался, сбивая в кровь кулаки, и не морщился.

Физическая боль была языком, на котором я говорил с миром годами.

Но эта дурацкая уязвимость? Вот этого я боялся панически. Та боль была предсказуема, а эта — нет. И я предпочитал все сжечь, чем рискнуть и позволить чему-то стать по-настоящему важным.

Теперь же я поджигаю самого себя. Не чтобы уничтожить, а чтобы она наконец согрелась.

Да, я порой неадекватный мудак, и последние две недели, когда Акулы балансировали между пьедесталом и помойкой, меня просто рвало изнутри. Я метался между очередным ультиматумом от отца и этой, сладкой надеждой, что у меня может быть что-то свое, — не отобранное, не выданное под условием, а просто... мое, — и проигрывал на обоих фронтах, потому что невозможно быть неприступной крепостью для одного, и открытой раной для другой одновременно.

Кажется, Крис даже порой заставляла меня поесть, потому что лично я запомнил только тепло ее рук, когда мой мир бился в агонии.

Наверное, это и есть тот самый «сопливый кайф», от которого я всегда брезгливо морщился, свято веря, что стабильные отношения — это кандалы. Скучная обязаловка, где ты вечно играешь роль удобной версии себя для кого-то.

А оказалось, что это как впервые выйти на лед после тяжелой травмы. Не тогда, когда тебя выписали, а когда тело еще отзывается огнем на каждое движение, но ты все равно делаешь этот шаг.

Чувствуешь, как дрожит лед под коньками, как ледяной воздух врывается в легкие, и вот ты уже летишь, забыв про боль, про страх, про все. Потому что впервые за долгие месяцы ты не пациент, не инвентарь, не проект по восстановлению, ты дома.

С Крис вышло что-то похожее. Вот только травма была не в плече, а в голове. Не та, которую можно загипсовать, обколоть обезболивающим и с чистой совестью посылать нахер всех лечивших тебя врачей. Скорее, та, что не лечится, а просто... перестает болеть, когда нужный человек рядом.

Вот только... какого хрена это так запредельно кайфово?

Ведь по всем законам логики, здравого смысла и моего личного жизненного опыта должно быть с точностью до наоборот. Должно быть душно, тесно, раздражающе. Но нет, потому что я стал от нее зависим.

Причем, не как от наркотика, который тебя разрушает, а как от кислорода. Раньше его не замечал, а теперь, стоит лишь подумать, что его может не стать, и все, паника. Это как обнаружить, что у тебя все время было второе, спящее легкое, и ты просто не умел им дышать. Так и продолжал жить на половину вдоха, думая, что так и должно быть. Что эта постоянная, фоновая нехватка воздуха и есть норма.

И вот тебе впервые дали глоток настоящего воздуха, а не той пустой смеси, которую ты вдыхал раньше... и ты уже не можешь остановиться. Не хочешь. Потому что назад — это снова в тусклую, черно-белую хуйню, где ты сам себе и враг, и друг, и больше тебе никто не нужен.

Правда, последние полчаса во мне завелась какая-то дрожащая тварь, — и эта тварь начала методично перегрызать все внутренние опоры, одну за другой так, что грань между простой усталостью и полноценным нервным срывом истончилась до состояния паутины. Я буквально чувствовал, как она трещит по швам с каждым ударом сердца.

Потому что когда даже Тим, ее персональный цербер, ответил, что понятия не имеет, где его сестра, а Крис в который раз ушла в режим «абонент недоступен» мир не просто накренился — он замер в мертвой точке, а потом резко, с лязгом, съехал с рельсов.

Может, разрядился? Или она в метро, в «мертвой зоне», где не ловит даже голубиная почта? Или... или случилось что-то?

Нет, блять, нет. Прекращай.

Она взрослая девушка, не ребенок. Наверняка просто занята.

Однако мой поехавший мозг уже рисовал дурацкие картины одна тревожнее другой, которые прокручивались в голове всю дорогу от парковки спорткомплекса до моего подъезда: вот она лежит где-то в подземном переходе с разбитой головой; вот ее тело запихнули в багажник машины; вот она смотрит в потолок больничной палаты, а вокруг суетятся чужие люди.

Чувствую себя ебучей истеричкой, но нихрена не могу с этим сделать.

«Окей, Егоров, не психуй» — мысленно пытаюсь успокоить сам себя, вставляя ключ в замок, с таким скрежетом, словно хотел его сломать. — «Сейчас быстренько в душ, и... и поеду к ней»

Даже если она будет на меня орать. Даже если скажет, что я совсем ебанулся и меня срочно надо сдать в психушку. По крайней мере, я буду знать, что с ней все в порядке. Или не буду...

— Блять, нет, стоп!

Шумно выдыхаю, обрывая поток фантазии, которая так услужливо подкидывала именно те картины из прошлого, которые я бы предпочел навсегда стереть из памяти и больше никогда не вспоминать.

Дверь открывается с тихим, почти неслышным щелчком. В прихожей темно, только тусклый свет падает на пол, выхватывая из мрака очертания вешалки. Щелкнул выключателем, и свет ударил в глаза, резанув сетчатку, заставив на мгновение ослепнуть.

Механически пиная кроссовки в угол, я уже мысленно был в душе. Уже собираюсь двинуть в сторону ванной, как вдруг замечаю что-то краем глаза. Что-лишнее. Какую-то деталь, которая выбивается из привычной картины моего личного пространства.

Тело реагирует раньше сознания, пока перед глазами плывут цветные пятна.

Резко поворачиваю голову и зависаю на этапе распознавания образа. Так и застыл в дверном проеме, пытаясь перезагрузить мозг, пока сумка с формой безвольно не сползла на пол с глухим стуком, и этот звук стал системным сбоем, перезагрузившим сознание.

Она не пропала. Она не игнорировала мои звонки. Она просто... заснула.

У меня. С моим котом. На моем диване.

В моем свитере, который, даже учитывая ее рост, сидит на девушке мешком, делая похожей на потерявшегося блондинистого гномика.

Медленно, буквально на цыпочках крадусь по собственной квартире, словно это не я пять минут назад мысленно обыскивал городские морги. Опускаюсь на корточки перед диваном, и меня накрывает волна такого идиотского облегчения, что, кажется, перехватывает даже дыхание. Хочется либо ржать, как конь, либо, — ну, не знаю, — обнять их обоих и никогда не отпускать.

«Недоступен», блять. Да она тут, в двух шагах. Самая что ни на есть доступная.

А я-то, идиот, уже картины рисовал, как несусь к ней через полгорода с дикими глазами, представляя всякое дерьмо.

Демон во сне подергивает ухом, приоткрывает один глаз, оценивающе смотрит на меня, словно проверяя, не представляю ли я угрозы для их внезапно сложившейся идиллии, после чего фыркает и зарывается мордой в ее шею, — а Крис что-то тихо бормочет, поворачиваясь на другой бок, и ее рука бессознательно ложится на этот довольный комок шерсти, прижимая его ближе.

Предатель. Беспринципный, пушистый ублюдок.

Раньше хоть на пороге встречал с шипением, а теперь вот вальяжно устроился на ее груди, развалившись, как на троне.

Ну вот. Теперь я точно понял, что обратного пути нет, окончательно и бесповоротно, потому что даже мысли «разбуди и спроси, почему не взяла трубку» не возникает. Есть только одно желание: накрыть ее одеялом, которое сползло на пол, и сидеть тут до следующего тысячелетия. Или пока она не проснется.

Рука сама тянется к ее лицу, невесомо проводя ладонью по щеке. Блондинка тут же шевелится во сне, едва уловимо поворачиваясь к моему прикосновению, издав тихий, сонный звук, что-то вроде «м-мф». А Демон снова лениво приоткрывает глаза, чтобы посмотреть на меня с немым, но красноречивым укором. Мол, «чего встал, дурак, не мешай спать».

Это ведь ненормально, да? Чувствовать себя так... спокойно, словно все встало на свои места.

Наверное, надо встать, разобрать сумку, принять душ... но ноги отказываются слушать прямые приказы мозга. Просто сижу на корточках, как идиот, и смотрю. На этого пушистого ублюдка, который мурлычет, как трактор, прямо у нее под подбородком. На то, как ритмично вздымается ее грудь, заставляя забыть, что у меня затекли все конечности. На расслабленное лицо...

Как маньяк, да. Фетиш на спящих девушек и котов.

Резюме мечты, мать вашу.

— Ты как тут оказался? Ты же на выезде был до завтра... — внезапно сипло спрашивает Крис, когда я слишком глубоко ухожу в свои мысли, благополучно пропуская момент, когда она проснулась.

— Это мой дом, если что, — улыбаюсь, продолжая касаться ее щеки. А то мало ли, исчезнет, если отвести руку. — Я же сказал, что сразу помчу к тебе. А ты чего еще тут? Проверяла, не завелся ли у меня кто-то на замену? Ай, блин! — Фальшиво возмущаюсь, потирая плечо после того, как в него со свистом прилетает подушка. — Вообще-то больно!

— Так и должно быть, — закатывает глаза. — Напоминание, что если будешь нести хрень, то тебе тоже оперативно подыщут замену. Помочь усвоить материал?

И пока котенок с видом страдальца, которому помешали вымогать дань в виде поглаживаний, нехотя сползает на пол, блондинка красноречиво кивает на свой арсенал из мягкого оружия.

Кажется, пытается выглядеть... грозно?

С растрепанными волосами, съехавшем набок свитере, обнажающем одно плечо, и со следом от шва той самой подушки на добрую половину лица...

Крайне грозно, да. Уже боюсь до усрачки. Честно-пречестно.

— И вообще, я, как законопослушная гражданка, выполнила свой долг, — вещает, поправляя свитер, который от этих манипуляций окончательно решил сдаться и сползти еще ниже. — Ты же сам умолял покормить твоего «голодающего». Который, между прочим, съел вдвое больше меня...

Демон же, словно почувствовав, что о нем говорят, подходит и начинает тереться о мою ногу, демонстрируя внезапно вспыхнувшую преданность, пока блондинка насмешливо поднимает бровь, с презрением наблюдая за этим низкопробным спектаклем.

Я уж было собираюсь вставить что-то про «любовь, купленную за еду», но банально не успеваю, потому что этот пушистый мудак, словно осознав весь масштаб своей стратегической ошибки, грациозно запрыгивает обратно на спинку дивана, устраиваясь аккурат над ее плечом, бросая на меня наглый взгляд, полный молчаливого торжества.

— Ты в курсе, что он все утро плакал у двери? Жаловался, как ты его бросил на растерзание голоду, — пафосно заявляет блондинка, сюсюкаясь с котом, который уже мурлычет так, словно запускает реактор. — Теперь он мой. До конца жизни, видишь? Мы уже клятвы верности принесли. Кровью. Ну, или его слюной... не суть.

Пиздец.

Кажется, я недооценил стратегические таланты семьи Метельских. Никогда не думал, что Крис когда-нибудь завершит начатое ее братом, и по-тихому, под шумок, отожмет у меня кота.

Нормально, че.

Сначала планомерно демонтировала психику, оставив там только какого-то улыбчивого дебила, чей внутренний мир теперь напоминает открытку с котятами... а теперь и домашнее животное. Осталось дождаться, когда придет за приставкой и любимой клюшкой.

— Оставил тебя тут на произвол судьбы, — продолжает наглаживать это чудовище. — Нехороший хозяин, да, малыш?

Я вообще-то, может, тоже хочу, чтобы меня так погладили... И чтобы сюсюкались. И про «малыша»...

Блять, Егоров, ты серьезно?!

Я сейчас реально ревную собственную девушку к беспринципному комку шерсти, чья преданность измеряется граммами паштета и заканчивается ровно в момент закрытия холодильника?

Кажется, мой мозг не просто поехал, он уже благополучно доехал до пункта назначения, выгрузил весь багаж под названием «самоуважение» и заказал обратный билет в один конец. Причем, походу, эконом-классом.

— Так... как ты, говоришь, уснула? — Спрашиваю, пока язык не сорвался в запредельную херню и не выдал что-нибудь эпичное вроде: «а можно мне тоже почесать за ушком?», поставив жирный крест на остатках моего достоинства.

— Он мурлыкал, — оправдывается, смешно сморщив нос, пока зевает, прикрыв рот ладошкой. — И вообще, играть надо было лучше. А то я аж заснула от скуки. Пришлось искать альтернативные источники развлечений. Местная фауна, — кивает на кота. — Оказалась куда интереснее твоих попыток выглядеть крутым парнем в гс.

— Иди сюда, — не выдерживаю, подтягиваю ее за талию так, что холодная ткань моего худи встречается с теплом ее кожи под свитером.

— Ты холодный, — бормочет в мою кожу, но не отодвигается.

Наоборот, вжимается так, словно решила стать моим личным источником тепла по программе «согрей идиота».

— Просто признайся, что соскучилась, — шепчу в ее волосы.

Девушка издает звук, средний между смехом и мурчанием котенка, и вжимается в меня, зарываясь носом в шею. Вся такая теплая, еще немного сонная, пропахшая моим домом и каким-то своим шампунем, который теперь навсегда вписался в понятие «запах Крис, или Отравление с приятными побочными эффектами», и все напряжение наконец-то окончательно сдает свои позиции.

Испаряется, рассыпалось в мелкую, невесомую пыль от одного этого прикосновения, — от тепла пары рук в свитере на три размера больше.

— Я испугался, принцесс, — выпаливаю в пространство над ее головой, глядя на потолок, словно там написана шпаргалка, как не облажаться в такие моменты.

Потому что это на льду я хоть что-то да знаю, а здесь... здесь я как первогодка, которого впервые выставили против профессионалов.

Полный ноль. Безрукий и беспомощный.

— Почему?

— Телефон недоступен... а у меня, блять, уже пошли в голове самые дурацкие сценарии...

— Правда? — Спрашивает, отрываясь от моей шеи и смотрит так, словно видит меня впервые.

— Да, — хрипло отвечаю. — В голову лезет всякая хрень... от банального «занята» до...

— До чего? — Ее голос становится тише.

— Хз... до «ее похитили инопланетяне, чтобы изучать сарказм». И промежуточные варианты... то, что ты где-то в больнице... А потом... — выдавливаю, пряча лицо в ее шее, чувствуя, как горит все тело. — Потом пошли картины пострашнее. Те, что я даже повторить не могу.

— Кир, все хорошо, — осторожно приподнимает мое лицо, обхватывая его теплыми пальцами. — Прости, я уснула, а телефон...

— Больше не исчезай, ладно...? — Перебиваю, закрывая глаза под ее прикосновениями. — Я ж окончательно ебнусь, я тут итак уже на грани, принцесс.

Твою мать, признаваться об этом вслух все ровно что снять с себя гребанную кожу, присыпать солью и попросить кого-нибудь пнуть по голым нервам. Однако почему-то даже это кажется адекватной платой за то, чтобы просто держать ее вот так, зная, что с ней все в порядке.

— Ты же не серьезно?

— Да, блять, я ж всегда так шучу, — выдыхаю, и голос срывается. — Я чуть дверь не сломал... Потому что уже видел тебя... — замираю, глотая ком в горле.

— Кир, — начинает, снова проводя пальцами по моей коже, смывая напряжение. — Со мной все в порядке.

— Да знаю я! — Взрываюсь, хватая ее за запястье, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать к себе крепче. — Но долбаный мозг нихера не понимает! Он тупо прокручивает худшее, снова и снова, пока я не начинаю в это верить.

— Я никуда не денусь, — шепчет так просто, словно это закон природы. — Понимаешь? Просто уснула.

— А если не просто? Если... если тебе это надоест? Если поймешь, что я... — снова спотыкаюсь, подбирая слово. — Что я не стою того.

Крис отстраняется, смотрит на меня долго-долго, а потом на ее губах появляется та самая, знакомая, язвительная улыбка.

— Кир, а ты всегда был таким тупым?

Чего?!

— Пиздец, ты ей признаешься, что до усрачки боишься ее потерять, а она называет тебя тупым, — бурчу, отводя взгляд. — Нормально, че.

— И что же ты собираешься делать с этим своим страхом?

— А хз, — честно признаюсь, и губы сами растягиваются в кривую улыбку. — Держаться за тебя так, что тебе, наверное, уже душно. Звонить по двадцать раз на дню. Встречать с работы, как сумасшедший караульный. В общем, вести себя как полный псих. Предупреждаю.

— Как будто ты этого итак не дела... Егоров!

Девушка обрывается на полуслове, когда мы оба с глухим стуком заваливаемся на диван, потому что мое терпение, кажется, окончательно лопнуло, ибо дистанция в три сантиметра оказалась критической для моей психики.

— Переезжай ко мне, принцесс...

Слова сорвались с губ раньше, чем мозг успел их одобрить, отредактировать или, что более вероятно, расстрелять на подлете к гортани. Внутри все сжалось в один комок, потому что я прекрасно помнил, чем кончилась аналогичная попытка в декабре. Тогда она, как и Диман, тыкала мне в лоб ладонью и искала симптомы белой горячки.

— Кир... — начинает, и я по одному только вдоху слышу заготовленное «нет».

— Знаю, — обрубаю, прижимаясь лбом к ее лбу, словно пытаясь телепатически передать весь масштаб своего помешательства, который избавит меня от необходимости говорить это вслух.

Мол, вот, видишь, какой я ебнутый, просто прими и соглашайся.

Закрываю глаза, в отчаянной попытке выцепить из своего словарного запаса хоть что-то, не напоминающее цитатник для депрессивных подростков и, что не будет звучать как текст из дешевой мелодрамы. А в голове либо пошлятина, либо полная пустота.

Блять.

Ничего, кроме дурацкого «я люблю тебя», которое звучит как приговор моей адекватности, если рассматривать в данном контексте.

Однако среди этого ментального хлама, красной лампочкой, неожиданно вспыхивает еще одно декабрьское событие. Одна фраза, брошенная моей же матушкой, в тот вечер, когда я не знал, как правильно поступить: «будь искренним».

Вот и весь рецепт. Просто и гениально. И охренеть, как сложно.

Да я и так уже раздет догола. Куда уж искреннее?

— Крис, когда сегодня не мог дозвониться... Блять, нет... не так, — начинаю, хоть это и дается ценой больших усилий, а голос хрипит на каждом втором слоге. — Я сейчас понял, что все мои гениальные доводы будут полной херней по сравнению с тем, чтобы просто знать, что ты... здесь, — выдавливаю, а сам дышу, как асматик. — Где я могу лично убедиться, что с тобой не случилось ничего страшнее, чем нападение моего кота, или... хз... внезапная кома, вызванная моими сообщениями...

Замираю, пытаясь оценить реакцию, но Крис молчит и, кажется, даже не дышит.

— Я не хочу давить, — тихо добавляю, чувствуя, как это «не хочу» застревает в горле комом лицемерной ваты. — И не жду обязательств. Но, принцесс... ты уже здесь живешь. Если, конечно, не считать то место, куда ты ездиешь, чтобы переодеться, которое ты упорно называешь своей квартирой.

Она по-прежнему молчит, прикусывая губу, а мне уже хочется провалиться сквозь землю от ощущения, что я сейчас, кажется, сам же все и порчу...

— Речь не о том, чтобы ты потеряла независимость, или чет типа того... — продолжаю еще тише. — Это лишь значит, что у тебя будет два дома. Тот, где тебе приходится терпеть лекции цербер... — осекаюсь. — ...Тима о вреде моего влияния на твою психику... и этот, где всегда есть я и Демон, — киваю в сторону ванной, откуда доносится недовольное мяуканье. — Которые постоянно по тебе пиздец, как скучают...

— Ты в курсе, что играешь не честно?

— Я никогда не играю честно, — усмехаюсь, понимая, что это не «нет». — Я играю, чтобы выиграть. А ты, между прочим, мой главный трофей. Так что не обессудь.

— Ладно.

— Что?! — Вырывается у меня.

Почти физически чувствую, как в голове с треском обрывается веревка, на которой был подвешен весь мой следующий монолог, все запасные аргументы и план «Б», для которого мне бы потребовалось опять уговаривать ее мелкого цербера, чтобы тот помог...

Серьезно? «Ладно»? Так просто?!

Какого хрена, принцесса?

Где сопротивление? Где сарказм? Где традиционное моральное уничтожение моей личности?

— Ладно, посмотрим, — повторяет она, и в ее глазах читается та самая смесь умиления и жалости, которую я обычно ненавижу, но сейчас готов принять как победный приз. — Но с условиями.

А, вот вы где. Понял.

— Какими? — Спрашиваю, уже чувствуя подвох.

— Во-пер-вых, — растягивает слова. — Начнем с малого. Ты бросишь курить. Окончательно, Кир. Без вот этих «сорвался, потому что командочка проиграла».

— Уже в процессе, — отстреливаюсь, пожимая плечами с показным безразличием. — Один хрен не курю уже почти два месяца. Можешь смело ставить галочку.

— Во-вторых, дай мне немного времени, — продолжает, закатывая глаза с таким выражением, словно я уже начал тащить к машине ее чемоданы. — Я не могу переехать прям завтра, потому что...

— Вообще без проблем, принцесс, — перебиваю, улыбаясь, как полный дебил. — Неделя, месяц, два, три... Хоть до следующего ледникового периода. Я, в отличие от некоторых, люблю растягивать удовольств...

— И, в-третьих, — перебивает, приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. — Ты действительно научишься готовить хоть что-то, кроме яичницы. Потому что я не намерена питаться доставкой. Выполнишь все — считай, что я твой новый сосед. Не так уж и много нужно для счастья, да?

Чувствую, как мой мозг, только что метавшийся между паникой и облегчением, на секунду полностью отключается.

Бросить курить, дать время и научиться готовить?

И все?!

Не «докажи, что ты состоятелен». Не «откажись от хоккея». Не «стань другим человеком». Никаких ультиматумов, в которых я привык существовать. Никаких условий, за которыми всегда скрывается новая ловушка.

Просто... перестань травить себя, прояви терпение и сумей накормить?

— Блять, я люблю тебя, — хрипло выдыхаю, притягивая ее к себе так, что Крис взвизгивает от неожиданности. — Так сильно, что аж противно. Готов хоть щас пойти на кухню и сжечь ее к хуям, лишь бы ты сегодня осталась.

— Не надо жечь кухню, — смеется, обвивая мою шею руками. — Начни с чего-то простого.

— Например?

— Например, поцелуй меня, идиот, — снова фыркает, до боли напоминая котенка, а я уже чувствую, как эта долбаная, блаженная улыбка снова расползается по моей физиономии. — Пока я не передумала и не добавила в свой список пункт о ежедневной уборке.

— Угрожаешь? Учти, в ответку могу потребовать массаж ступней после тренировок.

— Ага, щас, размечтался.

— И я тебя, — парирую, прежде чем окончательно заткнуться и последовать ее самому приятному условию.

Сначала нежно, просто прижимаясь губами к ее губам, чувствуя, как они растягиваются в улыбке под моим поцелуем. Потом глубже, отчаяннее. Язык сам находит дорогу, влажно и настойчиво проводя по нижней губе.

Целую так, словно пытаюсь высосать из нее все эти ехидные «посмотрим», оставив в нейронах только один вариант ответа, наглухо припаянный к синапсам; что все эти «условия» можно просто вылизать изнутри, пока в голове не останется места ни для чего, кроме моего языка у нее во рту и ее пальцев, которые цепляются за мою шею, слегка зацарапая кожу, ведут выше, впиваясь в затылок, притягивая меня еще ближе, вырывая из груди протяжный, глухой стон.

Собственные ладони находят ее талию, прижимая так близко, что, кажется, вот-вот заберусь к ней под ребра и пойму, наконец, какого хрена она умудрилась встроиться в мою ДНК без моего письменного согласия. Одна ладонь ползет вверх, под свитер, встречая на пути голую, горячую кожу спины, и блондинка тут же вздрагивает, выдыхая мое имя.

— Ну что, — отстранюсь, проводя большим пальцем по ее влажной нижней губе. — С заданием справился? Или нужны повторные испытания? Я, в принципе, не против.

— Ну знаешь... так себе, — отвечает, пытаясь сохранить серьезное выражение, но ямочки на щеках выдают ее с головой. — Над глубиной проработки надо бы поработать. И техника дыхания хромает.

— О, значит, будут дополнительные занятия? — Поднимаю бровь, а пальцы сами собой выписывают круги на ее спине, нащупывая теплую, шелковистую кожу. Скользят по позвоночнику, покрывая кожу мелкими мурашками.

— Многочисленные, — кивает, притягивая меня снова. — И интенсивные.

— Люблю, когда ты говоришь со мной на языке перспектив, — тяну, прежде чем наши губы снова встречаются в немом диалоге, куда более честном, чем все мои корявые попытки выразить что-то словами.

Все эти «боюсь потерять», превращаются в «не отпущу». «Скучал как сумасшедший» в «сейчас наверстаю». А «ты — лучшее, что со мной было»... это не перевести.

Это можно только выдохнуть с кровью.

А я еще пока не готов к такому хирургическому вскрытию собственной грудной клетки на ее глазах, чтобы выдать такое вслух.

— Ты же не передумаешь, да? — Спрашиваю, все еще не веря до конца, что это происходит наяву.

Моя ладонь лежит на ее щеке, большой палец бессознательно водит по скуле, словно проверяя, не испарится ли она от такого пристального, почти маньяческого внимания.

— Если ты выполнишь все условия, то да, — парирует, заливаясь искренним смехом, от которого что-то ёкает под ребрами. — Особенно про готовку. Я серьезно, Егоров. Хочу хотя бы раз попробовать твое блюдо, которое не рискует вызвать пищевого отравления.

— Обещаешь? — Спрашиваю, прижимаясь лбом к ее виску, закрывая глаза.

— Обещаю.

— Точно? — Целую уголок ее рта.

— Точно, — обнимает за шею, закидывая ногу мне на бедро, полностью растворяясь в объятиях.

— Уверена? — Не унимаюсь, целуя ее шею.

— Боже, Егоров, — смеется, перекатываясь на спину и увлекая меня за собой, так что я оказываюсь сверху. — Может, уже выключишь режим дотошного мудака?

— Это моя врожденная харизма, — парирую, рассеивая целый веер мелких поцелуев по ее лицу от лба до подбородка.

— Нет, Кир, — хватает меня за лицо обеими руками, заставляя остановиться и посмотреть ей в глаза. — Это твое врожденное идиотство.

— Принцесс, ущипни меня, а? Сильнее. Блять, это больно, — шиплю, потирая предплечье, на котором расцветает красноватое пятно. — Значит, реально не сплю.

— Хватит искать подвох, — закатывает глаза, обнимая с грацией удава, решившего придушить свою жертву нежностью. — Его нет.

— Точно?

— Егоров, я щас тебя придушу!

В этот раз уже смеюсь уже я, глупо и счастливо, понимая, что даже мысль о ее возможном уходе теперь не вызывает паники, а лишь дикое, циничное желание сделать так, чтобы ей никогда не захотелось уходить.

Следующие пару дней прошли в таком аду, что тот вечер с Крис и наша победа на выезде начали казаться не сном, а какой-то розовой, сопливой фантазией. Наверное, мозг, не выдержав перегрузок, выдал мне утешительный бонус-трек перед отключкой. Или в бутылку с водой в раздевалке подмешали какого-то экспериментального галлюцинагенного дерьма.

Эффект, в принципе, схожий — кратковременная эйфория, за которой следует ломка похлеще героиновой.

И эту ломку наш «любезный» Андрей Викторович, с лицом, выражавшим ровно нихрена, решил не лечить, а добить, напомнив нам с Максом все прелести профессионального хоккея.

Хрен знает, что там у коуча в этот раз так перемкнуло, но, честно говоря, я уже и не помнил, когда после «Спарты» во мне просыпалось такое примитивное, животное желание просто рухнуть на лед, выблевать на синюю линию свои легкие и спокойно, без лишних движений, отдать концы.

Я уже не просто выдохся. Я был морально готов принять тот факт, что мои легкие подали заявление об уходе, а ноги, кажется, еще полчаса назад благополучно сбежали в закат, оставив мне две ватные палки, которые я тщетно пытался заставить двигаться.

Однако стоило мне замедлиться на секунду, пытаясь вдохнуть хоть немного кислорода вместо этой адской смеси пота и отчаяния, как на меня тут же обрушался тот самый, «бодрящий» голос нашего ментора:

— Егоров! Ты там кого ждешь? Приглашение на танец? Дрифтуй!

Игра должна быть через неделю, но мне уже казалось, эти тренировки никогда не закончатся. Весь лед был исчерчен нашими следами, а шайбы, словно заговоренные, летали с такой скоростью, что я уже не успевал за ними следить — только инстинктивно выставлял клюшку, мысленно заключая сделку с любыми богами, которые были поблизости, лишь бы не промахнуться и не услышать очередной перл коучевой риторики.

— Крепчук! — Неслось через всю площадку. — Это что за передача? Мы так до следующего сезона одну шайбу по кругу передавать будем!

Игорь, красный как рак, только мотал головой и несся дальше, пытаясь успеть везде, куда физически невозможно успеть, если ты, конечно, не Флэш с клюшкой, или не мазохист по призванию.

Каждая такая трехминутная смена была похожа на то, как будто тебе в мозг вшили чип, который проигрывает всю твою карьеру в режиме хайлайтов и самых позорных косяков: вот ты летишь, король льда; вот ты уже ползешь, опозоренный и выдохшийся; вот тебя уже догоняют, обходят, оставляют с носом. А ты, стиснув зубы, поднимаешься и идешь снова, уже на одном голом упрямстве, потому что ног под собой не чувствуешь.

Прям как моя гребаная жизнь в хоккее, только спрессованная до трех ебучих минут адреналинового психоза.

Создавалось стойкое ощущение, что коуч не просто вывернул нас наизнанку. Он извлек из нас все внутренности, перемолол в фарш, слепил из этого дерьма новую, уродливую версию нас же и теперь гонял ее по льду, требуя большей отдачи. После каждой такой тренировки мы не шли, а доползали до раздевалки, где на нас нападала гробовая тишина, нарушаемая лишь хрипами умирающих легких и глухим стуком клюшек о пол, потому как наши руки отказывались удерживать что-либо тяжелее мысли о том, что быстрая смерть — это неплохой бонус в конце такого дня.

— Бля-я... — выдохнул Федорцов, сдирая с себя мокрую форму. — Да он нас... он нас просто убить хочет. Типа, в протоколе так и напишут: «смерть от чрезмерной веры в человеческие возможности».

— Не... — поправил его Самсонов, с трудом развязывая шнурки дрожащими пальцами. — Он хочет, чтобы мы сами себя убили.

— Я, кажись, легкие ща выплюну... — застонал Максон, растянувшись на лавке в позе распятого Христа. — Нах нам вообще этот финал, если мы до него банально не доживем...

Я же просто сидел, уставившись в пол, и чувствовал себя пустым ведром, из которого вычерпали всю херню, — и гордость, и амбиции, и этот вечный страх оказаться хуже.

— Слышь, Егоров, — Макс плюхнулся на лавку рядом, когда основная масса выживших кое-как доплыла до душевых. — А твоя хищница... она всегда такая... ядовитая? Или это ко мне такое особое расположение?

— А ты все еще надеешься, что у нее есть милая, безобидная сестра-близнец? Или, что у тебя есть шансы?

Выдаю это настолько спокойно, насколько это было возможно при условии, что мои легкие еще пять минут назад подписали акт о капитуляции, а душа висит на волоске где-то между последним подходом и предсмертным хрипом.

— Ну, я тогда был молод и глуп, — хрипло смеется, смахивая пот с лица. — Думал, харизмы хватит.

— У тебя-то?

— Ага, а у тебя значит хватило? — Хмыкает, поднимая бровь. — Слышал историю. Говорят, ты чуть ли не слюной исходил. Да и сам видел, что она тебя не послала после всего, — в его голосе впервые за весь разговор прорвалось что-то похожее на уважение. — Могла бы, а нет. Значит, видит в тебе что-то... что не вижу я.

— Может, она просто слепая.

— Или слишком хорошо зрячая.

— Я не пытался купить ее внимание, расхваливая отцовские связи, если ты об этом, — намеренно растягиваю слова, чувствуя, как где-то в районе солнечного сплетения вспыхивает знакомое раздражение.

— А мы всегда к этому возвращаемся, да, Кирюх? Как будто других тем нет.

— А у кого-то и тем-то других нет, — пожимаю плечами, отворачиваясь. — Все тот же старый багаж и твой любимый трек «Виноват Егоров». Надо бы ремикс сделать, а то уже приелось.

— Багаж? Ну, извини, братан, что я это за багаж считаю. Не всем же наследовать сапог, который пинает людей, когда они уже на дне.

Блять, ну почему, сука, именно сейчас, когда я функционально равен овощу?!

Когда каждая клетка вопит о пощаде, а мозг способен генерировать только команды «дышать» и «не плакать, как девчонка, от того насколько сильно хочется сдохнуть».

Какая тварь на небесах решила, что для полного счастья мне сейчас не хватает только этого — разгребать давно сгнившие кости нашего общего прошлого, ворошить прах чужих ошибок и пытаться найти в нем хоть искру оправдания, когда единственное, чего я по-настоящему хочу, — это чтобы мир, наконец, заткнулся, дал мне сейчас Крис и просто позволил умереть в тишине.

Но нет. Вместо этого я здесь и вынужден спорить с этим мудилой.

— Ты рельно до сих пор думаешь, что я был в курсе? Что я, блять, сидел в кресле и решал, кого увольнять, а кого — нет?!

Пальцы, по старой привычке, сами собой сжимаются в кулаки, напоминая, что усталость — это конкретно плохой советчик, но охренеть какой эффективный катализатор ярости.

Интересно, если я ему сейчас разок вломлю это ж не считается, да? Крис просила не устраивать цирк из-за ревности, а тут я не ревную. Просто заткну одного дебила. Кулаком.

— Я узнал об этом, когда все уже случилось. Так же, как и ты. Даже, если бы знал раньше, я нихрена не смог бы сделать.

— Зато прекрасно пользовался результатами, — отрезал Макс. — Новая тачка, личная хата... Все за счет «оптимизации», да? Очень удобно, че.

— Да, конечно, — резко встаю, глядя на него сверху вниз, хотя разница в росте сейчас казалась последним, что вообще имело значение. — Я просто прыгал от радости, пока твоя семья разваливалась. Мечтал об этом. Особенно когда сам слушал, как отец только и может, что орать на меня за чужие грехи, в которых я, на минуточку, нихрена не виноват. Ахуенные бонусы, не поспоришь. Прям сам себе, сука, завидую! Получил все, о чем мечтал: шикарную жизнь, разъебанное плечо и лучшего друга, который видит в тебе лишь удобного козла отпущения. Роскошная жизнь, блять. Прям сказка, я тебе говорю.

— Твой отец тебе че-то предъявлял?!

Кажется, Макс реально удивлен. Вон как рот приоткрыл, уставившись на меня с самым идиотским выражением лица.

— Прикинь! — Психую, разводя руками. — Откуда б я вообще столько об этом знал?!

— Блять, — тихо выдохнул он, и это прозвучало как белый флаг.

— Да, — падаю обратно на лавку, внезапно ощутив всю тяжесть вымещенной злобы. — Именно.

— Да знаю я... ну, что ты не виноват, — наконец изрек Громов охрипшим голосом. — Просто... легко было во всем винить тебя. Золотого мальчика. У которого все есть.

И снова, блять, по кругу. «Все есть». Да сейчас во мне ничего нет после этой тренировки.

Ни-че-го.

Не, а можно я ему внатуре втащу, а?!

— Да, Макс, моя жизнь идеальна, — улыбаюсь так, что аж мышцы лица сводит от того насколько дохера «радости» в этой улыбке. — Ровно настолько, насколько в ней может быть постоянно нервничавшая мать, вечно недовольный отец, мертвая сестра и чувство вины размером с этот гребаный спорткомплекс! Кстати, братан, от души просто, что все время напомнил какой я кусок дерьма! Без тебя я бы, наверное, забыл.

Вот блять... сорвался. Усталость сняла все предохранители. И теперь, когда весь этот гнев выплеснулся наружу, между нами осталась только усталость да осознание того, что мы могли закончить эту херню гораздо раньше, а не тянуть целых несколько лет, потому что упорно отказываясь признавать, что мы оба — просто жертвы одной и той же системы.

— Слушай... — неуверенно начинает, скосив взгляд. — Ну, насчет того, что было. Я не извиняюсь. Потому что ты тоже не извинишься.

— Потому что я тоже мудак.

— Именно. Но... может, харош? А то эта пьеса о двух идиотах чутка затянулась.

— Согласен, — хмыкаю. — Надоело это дерьмо за собой таскать... Руки отваливаются, а достоинство, как выяснилось, мы проебали еще на старте.

— Бля, не говори, — усмехается, толкая меня плечом, от чего все мое изможденное тело мгновенно вопит от протеста. — Энергии много отнимает.

— Ага, а она у нас и так на исходе...

И пока в раздевалке снова повисала тишина, в голове стучала одна до жути простая мысль: «Выжить. Просто дожить до конца следующей тренировки. А там... а там, глядишь, и до финала доживем».

Или нет... потому что на следующий день все начиналось по новой.

Утро — лед — свисток — крики — вечер — лед — свисток — крики.

Бесконечные циклы, силовые единоборства, работа на выносливость, которую я ненавидел всей душой. Коуч был неумолим. Он, словно тень, преследовал нас по пятам, что, кажется, его голос стал звучать даже в моих кошмарах.

— Не вижу огня! — Орал он, когда мы, выложившись на все сто, падали на лед. — Где ваша злость? Где ваша ярость? Вы что, уже всем довольны? Одной победой успокоились? Так напоминаю, что у вас еще две игры! —

И самое пиздецовое было то, что он был прав: мы расслабились. Та победа вскружила нам головы, и Кисляк теперь выбивал эту дурь самыми жесткими методами.

На третий день я уже почти не чувствовал ног. Они стали какими-то чужими, ватными, и, кажется, начали тихо ненавидеть меня за все принятые в жизни решения, которые привели меня именно сюда. По пути в раздевалку мы с Максом шли, как два зомби, опираясь друг на друга:

— Че, Кирюх... как в старые добрые, да? — Сипел он мне на ухо, едва шевеля губами. — Бля... если я умру... передай моей матери... что я любил ее...

— Ой, завали, а... — бурчал я в ответ, чувствуя, как у меня самого язык еле ворочается. — Коуч ща услышит и еще... пару кругов... для настроения добавит...

Однако к вечеру четвертого дня произошло нечто странное. Сквозь эту всепоглощающую, тотальную усталость стало проступать что-то другое. Что-то острое, цепкое и до боли знакомое, — злость! — да, самая настоящая, животная, первобытная злость. Не на коуча, а на себя. На свою слабость, на то, что мы, как последние идиоты, позволили себе расслабиться, забыв, что хоккей так не работает.

Он всегда напомнит: расслабился? Получай.

И ты либо ломаешься, либо идешь вперед, сжигая это дерьмо в топке. Я выбрал второе. Потому что, когда Кисляк снова закричал: «ЕГОРОВ! ПРОСНИСЬ!», — я не просто рванул с места. Я сорвался, как торпеда, чувствуя, как внутри закипает та самая ярость, которую он так настойчиво требовал. Я не просто бежал — я летел, оставляя за собой шлейф ледяных брызг, и в глазах потемнело не от усталости, а от чистой, несмешанной сосредоточенности.

Хочешь злости, коуч? Получи, сука, мою злость.

Потому что злиться — это единственное, что у меня всегда получалось лучше всего.

Коуч, кажется, оценил. По крайней мере, он не сказал ни слова, просто внимательно посмотрел на меня, а потом так же обвел взглядом остальных. И в его взгляде, впервые за эти четыре адских дня, промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение.

Уже через каких-то полчаса в голове пронеслась мысль, что выносливость — очень странная штука: тебе кажется, что ты уперся в потолок, что дальше только смерть, а потом ты берешь и находишь какую-то потайную дверцу внутри себя, за которой есть еще немного сил бороться дальше.

Смотрю на пацанов и вижу свое отражение в двадцати экземплярах. Такие же мокрые, злые, выпотрошенные. И ведь мы все здесь по одной причине — потому что больше ничего не умеем. Не умеем жить без этого ада, без этого чувства, когда ты выжат как лимон и в тебе не остается ничего, кроме чистой, животной правды.

Мы как секта мазохистов, только вместо обрядов — многочасовые вкатки, а вместо обещанного рая — призрачный шанс на победу, которая заберет последние силы. И самый большой пиздец в том, что я ни за что не променял бы эту боль на что-то другое.

Интересно, отец когда-нибудь чувствовал нечто подобное? Или его ад — это всегда был дорогой коньяк и тихая ненависть за дубовым столом?

Может, он, конечно, и прав, называя это «ерундой». Может, это и впрямь ерунда убиваться ради куска резины и жестяного кубка, — но это моя ерунда. И пахнет она именно той болью, которую я сам же и выбрал.

— Че, Кирюх, живой? — Хрипит Валенцов, плюхаясь рядом на лавку, после того как на последнем отрезке случайно влетел в меня на полном ходу.

— Спроси лучше, мертвый ли я, — пробормотал я, сползая на пол. — Потому что живым я себя нихера не чувствую.

— Завтра, — хрипло бросил Самсонов, зашнуровывая кроссовки. — Завтра мы ему всю эту ебучую ярость в лицо выложим. Пусть подавится и оценит.

— Ага, — только и смог выдавить я, чувствуя, как по телу разливается приятная, хоть и изматывающая, тяжесть. Тяжесть хорошо сделанной работы и злости, которая наконец-то нашла выход. — Ток сначала... отдышусь. И, желательно, не умру.

Выбравшись на улицу, прислонился к холодной бетонной стене спорткомплекса и закрыл глаза, подставив лицо прохладному ветру. Пальцы привычно потянулись к карману, на дне которого по-прежнему валялась полупустая пачка сигарет, но я себя тут же отдернул, отправив ее в ближайшую урну.

«Ты там жив?»

«Убит в хлам» — с трудом перебираю одеревеневшими пальцами, чтобы ответить. — «Хочу тебя и жрать»

«Тренер вышел из себя и настолько зверствует?»

«Вроде в себе»

«А ты в себе?»

«Почти» — растягиваю губы в подобие улыбки, печатая очередное сообщение: — «Осталось только научиться готовить. Но, кажется, сегодня я даже яичницу не осилю»

«Без проблем. Если есть силы, заедешь за мной на студию? Ну, или могу вызвать такси. Ты через сколько будешь дома?» — блять, да даже если бы сил не было вовсе, я бы пополз. — «Приготовлю тебе что-нибудь, чтобы ты не умер голодной смертью. Но учти, это не в счет наших условий. Это акт гуманизма»

— Ты же не собираешься меня травить? — Приподнял бровь, записывая короткий кружок.

— Может быть, — тут же пришло голосовое: — Это будет проверка твоей выносливости. Вдруг тебя и правда нужно перевоспитывать через боль и страдания?

Выдохнув, оттолкиваюсь от стены и плетусь к машине, чувствуя, как понемногу возвращаются силы, — не все, конечно! — так, процентов десять. Потому что завтра снова будет ад.

Но сегодня... сегодня будет она.

— Может вылезем куда? — Выдаю уже через полчаса, стоит нам переступить порог моей квартиры. — Погнали уток смотреть.

— Уток? — Девушка наконец отрывает взгляд от экрана, где всю дорогу писала заготовки своих постов.

— Ну да. Диман в сториз выкладывал, когда со своей гулял, — хриплю, хотя больше всего хочется просто лечь пластом и умереть. — Говорит, они уже на прудах появились.

— Ты с дуба рухнул? На улице плюс два и слякоть по колено. Какие утки?

— Весенние, блять, — не сдаюсь, целуя в шею. — Погнали, принцесса. Разомнемся. А то ты тут закиснешь со своим блогом, а я со своей усталостью. Нам обоим нужна встряска. Один хрен я послезавтра уже уеду...

— Ну и отлично. Я закисну, а ты поспишь, — пытается отстраниться, но я лишь прижимаю еще ближе, чувствуя, как все напряжение дня потихоньку растворяется в этом простом касаниия. — Иди ванну прими, воняешь.

— Это аромат тренировки, — фыркаю, потому знаю, что буквально полчаса назад был в душе, но все же отпускаю. — Ты со мной?

— После того как ты четыре дня ползал, как зомби, а вчера чуть не умер у меня на пороге? — Поворачивается, приподнимая бровь. — Тим, кажется, уже нашел тебе ритуальное агентство. Скидывал мне варианты для надгробий.

— Передай ему, что он мудак, — парирую, переплетая наши пальцы, и уже тяну ее по коридору, отбрасывая напрочь все мысли об утках и прочей ерунде.

— Знаешь, — пытается замаскировать смех под кашель, пока плетется следом. — Порой меня реально пугает насколько вы похожи.

— Я? С ним? Бред.

— Он ответил так же, — уже откровенно не скрывает смеха, а я лишь закатываю глаза.

Если честно, нет сил даже парировать. Мысль о ванне с горячей водой и ею внутри вытеснила все остальное с мощью тарана.

Одной рукой врубаю воду на полную, другой удерживаю ее за талию, пока густой, удушливый пар начинает стремительно пожирать пространство, а вместе с ним и всякую память о льде, криках коуча и состоянии живого трупа.

— Сначала утки в слякоть, теперь это?Скажи честно, у тебя в голове вообще есть хоть какой-то план?

— Была идея, — усмехаюсь, расстегивая джинсы. — Звучала как: «Залезть в ванну с тобой». Все.

Наконец-то окончательно избавляюсь от одежды и погружаюсь в обжигающе горячую воду, чувствуя, как она приятно обволакивает забитые мышцы, медленно вымывая из них всю боль, усталость и остатки адреналина, который, кажется, уже стал моей второй группой крови.

— Ну? — Поднимаю взгляд на Крис, которая стоит рядом, скрестив руки, с видом верховной жрицы, созерцающей безумца. — Или ты просто будешь смотреть, как я отмокаю? Учти просмотр платный. Цена — твоя одежда.

Крис тут же фыркает, закатывая глаза на мое предложение. Секунда колебаний, и она наконец-то сдается с театральным вздохом, принимаясь стаскивать с себя платье, а уже через минуту устраивается напротив, поджав ноги, так, что наши колени соприкасаются под мутной, пенистой водой. Горы пены, которые я сгоряча вылил, скрывают все остальное, оставляя на поверхности лишь ее бледные плечи и лицо с выражением «я все еще считаю это пиком идиотизма, но как же здесь тепло».

— Доволен?

— Пока нет, — отвечаю, цепляя ее стопу своей. — Ты слишком далеко. Мне не нравится.

— Ванна не резиновая, Егоров. В ней физически нет места для твоих амбиций по объединению территорий.

— Похуй, — притягиваю за голень, заставляя с недовольным ворчанием переместиться ближе. — Или сюда.

Вода с громким плеском льется через край, с грохотом ударяясь о кафель, чем, кажется, основательно пугает Демона, который как раз пришел посмотреть на это безобразие и теперь смотрит на нас с немым укором.

— Вот. Теперь лучше, — выдыхаю, запрокидывая голову на край ванны и закрывая глаза. — Бля-я... это лучше, чем секс... какой ка-айф...

— Что-то мне кажется, ты просто давно не занимался сексом, — усмехается Крис, когда ее пальцы касаются моего колена под водой, рисуя ленивые круги. — Сбились ориентиры.

— Два дня, принцесса. Целых два дня. Это вечность, — открываю один глаз, чтобы бросить на нее укоризненный взгляд. — А я... я просто хотел ванну. И тебя. В произвольном порядке. Но если ты настаиваешь на доказательствах моей адекватности, то, пожалуйста: мой мозг все еще способен отличить горячую воду от твоего прикосновения.

Правда, не стал уточнять, что это пока что, — дайте мне еще пару таких тренировок, и я, возможно, буду их путать с похоронами.

Чувствую, как веки становятся тяжелыми, но засыпать действительно не хочется. Хочется просто вот так сидеть в горячей воде, чувствовать ее ногу рядом и знать, что самый жесткий день позади.

— Ты как-то странно на меня смотришь. Что-то не так?

— Просто любуюсь на единственное существо в этом городе, которое пахнет приятнее, чем эта ванна, — отвечаю, закрывая глаза.

— Ты сегодня подозрительно поэтичен, — хмыкает и я абсолютно уверен, что она в этот момент закатывает глаза. — От усталости совсем мозг поплыл?

— Не-а. Просто... когда тебя выворачивают наизнанку, всякая хрень, которую обычно прячешь подальше, полезет наружу. Вот и все, — открываю один глаз и вижу, как девушка, нахмурившись, разглядывает свежий, фиолетовый синяк у меня на плече, уже проступающий сквозь слой пены.

— Новый?

— Ага, подарок от Валенцова на трене, — усмехаюсь, хотя мышцы лица и протестуют против любой активности. — Хотя, по-моему, он просто мстит за выезд.

Крис качает головой, но ее пальцы едва ощутимо касаются кожи вокруг синяка.

— Спасибо, — тихо шепчу, наклоняясь, чтобы поцеловать ее ладонь.

— За что?

— Не знаю. За то, что терпишь это... Мою усталость, мои выебоны, тот факт, что я сейчас больше похож на медузу... — развожу рукой, указывая на всю ситуацию в целом. — Блять, я сегодня, кажется, умер раз пять. Или шесть. Сбился со счета после третьего падения лицом в лед...

— И как же ты воскрес? — Интересуется, проводя кончиками пальцев по моему прессу под водой, оставляя за собой мурашки.

— Коуч каждый раз криком за душу возвращал. Говорит, рано тебе, Егоров, в рай. Тут еще потеть и падать предстоит.

Крис смеется, театрально закатывая глаза, и этот легкий звук действует на меня, как лучшее обезболивающее, которое мне когда-либо прописывали.

— Ну и как тебе обратная сторона рая?

— Тяжеловата, — честно признаюсь, закрывая глаза и погружаясь в воду чуть глубже. — Но... норм. Надо же было протрезветь после той победы. А то в зоне комфорта засиделись.

— И ты это осознал, пока тебя гоняли, как загнанную лошадь?

— Осознал, что если я сейчас не выдержу, то завтра помру, оформят как несчастный случай, и все скажут: «Ну че, старался». Прекрасная мотивация. Прям окрыляет.

Мои пальцы сами собой начинают водить по ее голени, чувствуя под кожей каждое упругое волокно. На удивление приятное ощущение, даже в моем полуживом состоянии.

— О, а это что? — Приподнимает бровь, но не убирает ногу. — Услуги массажиста входят в стоимость ванны?

— Ага. Акция. Только для избранных. Поэтому заткнись и наслаждайся, или передумаю и лишу тебя этого высшего блаженства.

— Угу. Страшная угроза. Не боишься, что усну?

— Не уснешь.

Одним плавным, хоть и не очень уверенным движением, подаюсь вперед, поднимая стену воды, и приподнимая девушку, так что она с легким взвизгом оказывается сверху, прижатая ко мне всей своей мокрой, невероятно теплой массой.

— Кир, блин! Ты всю воду расплескал!

— Похуй, — зарываюсь лицом в ее мокрую шею. — Зальем обратно.

Крис пахнет моим гелем для душа, цитрусами, и немного мной.

Блять, это сводит с ума.

— И что мы сейчас делаем? — Шепчет мне в ухо, и губы скользят по мочке, задевая сережку, чем вызывают совершенно неуместную в моем состоянии реакцию.

— Греемся? — Предлагаю самый невинный вариант.

— Или ты просто прикидывался беспомощным, чтобы я тебя пожалела?

— Могу пошевелить одним пальцем, — уточняю, утыкнувшись носом в ее мокрые волосы. — Если очень вежливо попросишь. И пообещаешь что-нибудь приятное.

— Жалкое зрелище, — усмехается, массируя мои плечи, и это блаженство почти сравнимо с самим фактом того, что девушка сидит на мне абсолютно голой. — Великий хоккеист Егоров, сломленный тренером.

— Он не сломал, — поправляю, чувствуя, как веки наливаются свинцом. — Скорее, провел тотальный апгрейд через адские муки. Прошил новое ПО под названием «Терпи и страдай». Вроде работает, но система периодически виснет и требует перезагрузки в виде тебя.

— И много глюков? — Горячие губы плывут в сантиметре от моих, и это единственное, что не вызывает у меня желания умереть прямо здесь и сейчас.

— Парочка лишних, наверное, — выдыхаю, целуя ее в плечо.

Вода снова хлюпает, на этот раз протестуя против того, что я все-таки заставил свои ватные руки подняться и притянуть ее за шею. Где-то на полу с глухим шлепком падает полотенце. Кто-то из нас стонет, — подозреваю, что это я, — а может, это душа моей спортивной карьеры прощается с телом, пока я целую Крис так, что вкус ее губ смешивается с запахом шампуня и простой, гребаной радости от того, что она вот здесь. Со мной. В моей ванной, которую я, скорее всего, залил к хренам.

— Ки-ир... — голос срывается, когда мои губы находят чувствительную кожу у нее на груди. — Ты же еле стоял?

— А сейчас не стою, — снова целую ее ключицу, чувствуя под губами ровный пульс. — Лежу. Или как там это называется... Утонуть собираюсь. И тебя с собой заберу. На дно. В смысле, в лучшем смысле этого слова... Блин, ну, ты поняла.

Губы сами находят ее шею. Сначала просто касаюсь, чувствуя пульсацию крови под кожей, потом прикусываю слегка, слыша ее сдавленный вздох; рука, которая, словно живет своей жизнью, скользит по ее груди под водой, находит упругий сосок и сжимает его между пальцами.

— Что ты делаешь... — голос звучит глухо, когда я всасываю кожу, оставляя на ней маленькое темное пятно.

— Решил... оставить метку, — хрипло выдыхаю в ее кожу, оставляя еще один засос чуть ниже, пока большой палец снова скользит по уже твердому соску, заставляя ее выдохнуть мое имя, на этот раз громче.

Пытаюсь прижать ее сильнее, углубить поцелуй, вложить в него все это долбанное облегчение, всю эту накопившуюся нежность... но все, что получается — это слабое, почти неуловимое движение, за которым последовал стон... не страсти, а полного, тотального фиаско, — мышцы, секунду назад пытавшиеся напрячься, радостно предали меня, разомкнувшись.

— Бля-ять, — хрипло тяну, оторвавшись и откинувшись назад на холодный край ванны, закрыв глаза в немом вопросе к небесам. — Даже на это сил нет...

Пиздец.

— Ой-ой-ой, кто тут у нас такой сильный и несокрушимый? — наклоняется и выдыхает это мне в рот. — Кто грозился меня «забрать на дно», м-м?

Кончик языка горячей каплей касается моей губы, скользит по ней, едва касаясь, но не давая желанного соединения.

— Неужто сдулся?

— Крис, я... — пытаюсь буркнуть предупреждение, но голос подводит, как и все остальное тело.

Издаю нечленораздельный звук, пытаясь приподнять руку, чтобы снова схватить ее за шею, притянуть к себе и наконец-то почувствовать ее губы на своих... но мышцы предательски отказываются слушаться, и моя рука с глухим шлепком падает обратно в воду, поднимая жалкие брызги.

Ну какого хрена, а?

Навернка, выгляжу сейчас как парализованный морж.

— Ужас, — блондинка качает головой, и я замечаю, как сиют ее глаза от злорадного веселья. — Просто трагедия в трех актах.

Господи, ну вот просто за что?! За какие такие грехи?

Потому что в следую секунду блондинка слегка приподнимается на коленях, все еще сидя на мне верхом так, что я чувствую, как ее бедра скользят по моим, как мокрая, горячая кожа прилипает к коже, а у меня от этого касания в голове перезагружается вся операционная система.

Мыслей ноль.

Все, пиздец. Гасите свет.

Организм, который секунду назад был похож на выжатый лимон, выдает резкий спазм где-то глубоко внизу живота. Член напрягается, реагируя на нее чисто рефлекторно, вопреки полному истощению всего остального тела.

Парадокс, мать вашу.

— А я-то думала, тут совсем ничего не работает, — пронзает мозг ее дразнящий шепот, когда девушка снова слегка двигает бедрами. — Что, Егоров, остались только базовые инстинкты?

— М-мф... я труп, — вырывается сипло. — Ты только что добила меня всеми известными науке способами.

Чувствую, как ее пальцы медленно скользят по животу, собирая капли воды, и все тело дергается против моей воли.

— Уверен? Мертвые так не реагируют.

— У меня даже мыслей таких нет, — пытаюсь быть убедительным, но голос подводит, потому что из груди вырывается какой-то хрип.

— А у меня есть, — наклоняется, и ее горячие губы касаются моего уха. Язык проводит по краю ушной раковины, и все тело снова дергается, поддавшись навстречу. — Смотри-ка, ты опять вздрогнул.

— Это посмертные судороги. Игнорируй.

Она издевается? Точно издевается, потому что ее ладонь медленно перемещается с моего живота, исчезая под водой, и я шиплю, вздрагивая всем телом, когда ее пальцы касаются того самого «неживого», на что я жаловался секунду назад.

— А это что? — сжимает пальцы. Член тут же отзывается на прикосновение едва заметной пульсацией. — Тоже судороги?

В голове красочным фейерверком взрывается очередное «блять», разрывая сознание на кровавые ошметки. Или это делает Крис? Уже нихрена не понимаю. Гребанная вода создает странное, призрачное сопротивление, делая каждое движение плавным и в тысячу раз более чувственным.

— Видишь? Твое тело со мной совсем не соглашается, — закусывает губу, пытаясь спрятать улыбку.

— Мое тело — предательское говно, — выдавливаю, но бедра сами собой приподнялись навстречу ее ладони. — Позови невролога, будем ставить диагноз.

— Уже поставила.

— Смертельно?

— Приятно, — чувствую, как ее зубы снова смыкаются на мочке, посылая по всему телу разряд удовольствия. — Смертельно приятно.

— Крис, серьезно, я... — начинаю, но не успеваю договорить, потому что девушка резка наклоняется, целует меня в шею, прямо под челюсть, а потом проводит языком дорожку к уху, снова цепляясь зубами за мочку.

Бороться сил нет. Сопротивляться тоже. Она выиграла, даже не начав бой.

Закатываю глаза, издавая какой-то нечленораздельный звук, что-то среднее между стоном и предсмертных вздохом, и запрокидываю голову.

— Просто... полежим, а? — Последняя попытка сохранить остатки достоинства.

— Мы и так лежим, — губы скользят по линии челюсти, к моему рту, оставляя влажную дорожку из мелких поцелуев-укусов. — А теперь будем делать кое-что еще. Не возражаешь?

— Кри-ис...

— Сделай что-нибудь, — дразнит она, останавливаясь, глядя мне в глаза. — Или я сейчас сама все сделаю, а ты просто полежи и постарайся не умереть от наслаждения.

Контрольный в голову.

— Я... сдохну... — это все, что могу выжать из себя, когда волна наслаждения от того, как она снова касается напряженной плоти, накатывает новой силой.

— Отлично, — дыхание смешивается с моим.

— Садистка... — выдавливаю, чувствуя, как ее бедра начинают имитировать движения, от которых темнеет в глазах. — Ты же специально, да?

— Только догадался? — Откидывает голову, пока я завороженно наблюдаю за тем, как капли воды стекают по ее шее.

— Я... — начинаю, но она зажимает мне рот ладонью.

Из груди вырывается смешок. Пиздец. И заснуть не даст, и сил ответить нет. Остается только лежать, терпеть ее прикосновения и слушать, как она смеется над моими попытками хоть как-то отреагировать.

Самая изощренная месть за все мои прошлые косяки — выжать досуха и потом дразнить остатками.

Наверное, это и есть та самая смерть, о которой я говорил. Только почему-то мертвые так не улыбаются.

Руки, которые только что бессильно скользили по ее бедрам, вдруг находят остаток сил. Все, чего я хочу сейчас — это не впиться руками в ее бедра, усадить на свой член и трахнуть так, чтобы ее крики смешались с плеском воды и моим предсмертным хрипом, — хотя, блять, кому я вру, естественно хочу! — но... сквозь это пробивается одна-единственная, кристально ясная мысль. Язык заплетается, тело отказывается слушаться, но эта мысль звучит громче всего.

Потому что все, что я хочу это обнять ее... просто обнять. Прижать к себе так сильно, как только позволяют мои мертвые руки, уткнуться лицом в ее мокрые волосы и застыть так, чтобы она была той единственной точкой опоры в этом ебучем разваливающемся мире. Чтобы ее дыхание было единственным, что я слышу, заглушая назойливый гул усталости в собственной голове.

И пусть где-то там, на периферии сознания, тело продолжает настойчиво сигналить о других потребностях, сейчас этот выбор впользу простой, первобытной необходимостью просто держать ее, кажется проще, чем когда-либо.

Медленно, с трудом, обнимаю ее за спину, прижимая мокрое, горячее тело к своей груди, так сильно, насколько позволяют мои выжатые мышцы, зарываясь лицом в её мокрые волосы и... просто держу. Кажется, если бы мог, вжал бы ее в себя навсегда, — чтобы даже кости переплелись, — чтобы больше никогда не пришлось выбирать между «обнять» и «отпустить».

И ведь ирония в том, что сейчас, когда я физически не способен даже нормально пошевелиться, эта необходимость держать ее оказалась единственным, что имеет значение.

— Кир?

Не отвечаю, продолжая вдыхать ее запах.

Блять, это лучше любого секса... это лучше всего, что я вообще знаю.

— Я что-то не так сделала?

— Нет, — выдыхаю, мотая головой, и голос хрипит от усталости и чего-то еще, чего не могу назвать.

— Эй, — отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. — Ты... — замолкает, ища слова. — Ты не хочешь, да?

Что за бред?! Я хочу ее всегда. Даже сейчас, будучи полутрупом.

— Не в этом дело, — голос хрипит, слова даются с невероятным трудом. — Хочу. Пиздец как хочу. Просто... — закрываю глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. — Сейчас... больше хочу вот так.

— Хочешь сказать, что обнимать меня хочешь больше, чем трахнуть? — Вопрос звучит без насмешки, с искренним, тихим любопытством. — Серьезно?!

— Да, блять, — выдыхаю, и это чистая правда. — Трахнуть я тебя и завтра смогу. Если, конечно, коуч окончательно не добьет. А вот чтоб вот так... чтобы просто так, без всего... это... — не могу найти нужных слов, в голове каша. — Это сейчас нужнее. И...

— Что?

— Ничего, — целую ее в макушку. — Просто осознал, что я, наверное, окончательно ебанулся.

И как ни странно, в ответ не поднимается ни привычное раздражение, ни досада от собственного бессилия. Было... спокойно. До одури. Просто сидеть в остывающей воде, держать в руках самое дорогое, что у тебя есть, и понимать, что тебе для счастья сейчас больше ничего и не нужно. Даже тот самый секс, который обычно занимает первые три строчки в списке приоритетов.

— Крис.

— М-м?

— Все норм? Просто, чтобы ты не подумала... Ну, типа... — мнусь, чувствуя, как жар разливается по шее. — Что я... ну. Не могу и все тако...

— Егоров, — перебивает. — Если ты сейчас извинишься за то, что предпочел меня просто обнять, я реально начну злиться.

— Ладно, понял, — выдыхаю. — Молчу.

Идиллия продержалась ровно двадцать минут.

Ровно столько, сколько требуется среднему человеку, чтобы понять, что его жизнь, в принципе, не так уж и плоха. Я как раз начал входить во вкус этого открытия, как вдруг в квартире раздался оглушительный, настойчивый звонок в дверь.

Причем, он был настолько резким, что даже Демон, до этого мирно посапывющий на коврике, взметнулся в воздух с негодующим шипением, выгнув спину дугой. Я же от неожиданности рванулся так резко, что мой локоть с громким стуком встретился с краем ванны так, что острая боль мгновенно пронзила мозг, эффективно затмив все остальные ощущения.

— Блять... — вырывается, сквозь стиснутые зубы, выражая всю глубину моего возмущения перед лицом несправедливости мироздания.

Крис, которая секунду назад напоминала расслабленную нимфу, нахмурилась, оценивая последствия моего порыва.

— Ты кого-то ждёшь? — Хмурится, растирая кончиками пальцев мой многострадальный локоть.

— Игнорируем, — бурчу, прижимая ее к себе в тщетной попытке вернуться к тому, на чем нас так бесцеремонно прервали. — Никого нет дома. Особенно меня.

Пальцы сами впиваются в ее влажные волосы. Целую, оттягивая нижнюю губу, вкладывая в этот поцелуй все накопившееся раздражение. Язык встречается с ее языком — горячий, влажный, на секунду отвлекающий от гребаной действительности... но...

— Блять, да сколько можно-то?!

Почти рычу, отрываясь от ее губ, потому что гребаный звонок не то, что не прекращается — он превращается в оглушительный, настойчивый марафон, который явно собирается побить все рекорды. Кажется, за дверью стоит не человек, а робот-терминатор, запрограммированный на уничтожение моего душевного покоя и всех попыток насладиться личной жизнью.

— Может, это срочно? — Усмехается Крис. — Или у них там таки случился конец света, и мы избранные для спасения?

— Если конец света, то я предпочитаю встретить его вот так, — хриплю, снова пытаясь найти ее губы, но звонок пронзает голову, как раскаленный гвоздь.

— Кир... — голос звучит уже не страстно, а с ноткой тревоги. — Это ненормально. Может, там и правда что-то случилось?

— Случилось то, что я сейчас кого-то убью, — срываюсь с места, вылезая из ванны с таким шумом, будто выныриваю после десятилетнего заплыва. — Я быстро.

Оставляю за собой на полу целое озеро и на ходу натягиваю первое попавшееся полотенце, с размаху задевая дверной косяк плечом, чувствуя, как каждая мышца ноет от резкого движения и адреналина, смешанного с чистейшей ненавистью ко всему человечеству.

Особенно к той его части, что считает нормой вломиться в мой дом в такой момент.

Надеюсь, это того стоит. Или им стоит заранее заказать катафалк, потому что сейчас я именно в том состоянии, когда рискую сесть за предумышленное с формулировкой «защищал свое право на пять минут покоя».

Иду к двери, оставляя за собой мокрый след, как разъяренный ихтиандр, сжимая кулаки и мысленно перебирая кандидатуры на роль того, кого я сейчас с наслаждением буду душить.

В голове проносятся самые дурацкие варианты: торопливый курьер с пиццей для кого-то другого, перепутавший этажи; коуч, решивший, что две тренировки в день — это слишком мало и пора бы провести третью... и вишенка на этом дерьмовом торте, самый логичный из всех возможных вариантов: отец.

Отец, с которым мы не разговаривали две недели. Ровно с того самого дня, когда он, холодным тоном, сообщил, что прекращает финансирование «Акул» и настоятельно рекомендует мне «перестать заниматься ерундой».

Две недели тотального игнора с обеих сторон. И теперь, судя по всему, он решил, что тактику холодной войны пора сменить на открытое вторжение.

После двух недель молчания либо он смягчился, либо пришел добить, и, — зная его, — второй вариант куда вероятнее.

Фатазия тут же услужливо подкидывает картинку, как он стоит на пороге в своем идеальном пальто, с лицом, выражающим легкую брезгливость, и готовится прочесть мне очередную лекцию о том, как я рисую потерять все.

Как-будто, блять, я сам не знаю!

Стоит ли удивляться, что в такой ситуации я предпочел бы иметь дело с тем самым курьером и его пиццей? По крайней мере, его можно было бы просто послать вместе с его картонной коробкой, а не выслушивать очередной спич о «правильном» жизненном пути, который он для меня уготовил.

Клянусь, если это реально отец, и он в очередной раз начнет свою коронную тираду про то, что «хоккей — это несерьезно, Кирилл, пора взрослеть и брать на себя ответственность!», я реально пошлю его потеряться. Далеко, надолго и желательно без возможности обратного подключения к моей жизни. По крайней мере, адреналин уже в крови — грех не воспользоваться.

Рывком распахиваю дверь, даже не утруждая себя посмотреть в домофон, готовый вывалить все, что копилось последние две недели, и... замираю, недоуменно хмурясь.

— А ты че тут забыла? — Вырывается у меня вопрос, больше похожий на обвинение.

Мозг, уже настроившийся на отцовские нотации или хотя бы на перепалку с курьером, отказывался перестраиваться.

— Крис у тебя?

— Да, а что...

Не успеваю закончить и понять, с чего вдруг она интересуется, как Москвина бесцеремонно протискивается в прихожую.

— А ты что дут делаешь? — Раздается аналогичное моему откуда-то из-за спины, голосом Крис.

— О, привет, рыбка, — тянет Лиза, кидая оценивающий взгляд через мое плечо, а потом снова переводит его на меня. — А у твоего римского императора тут полотенце сползает. Наверное, от волнения. Или от сквозняка. В общем, прикрой историческое достояние, а то простудится.

Машинально хватаюсь за полотенце, замечая характерно-выраженный стояк, о котором в пылу момента как-то не подумал, чувствуя, как идиотская ситуация достигла своего апогея.

— Ладно, сейчас не об этом, — флегматично заключает Лиза, наконец отводя взгляд и обращаясь к Крис. — В общем, рыбка ты наша, лови инфу: звонил Казанцев. Следующую игру «Акул» переносят на нашу площадку. Срочно, типа форс-мажор.

Что, блять?

Замираю, на секунду забыв и про стояк, и про сползающее полотенце.

И я узнаю об этом от бывшей, которая вломилась ко мне в квартиру в тот самый момент, когда я был... ну, в общем, не в самой презентабельной форме?!

Однако Москвина, не удостоив меня вниманием, проскальзывает дальше в прихожую, задевая меня плечом, оставляя на паркете мокрые следы от своих ботинок.

— Короче, он просил передать всем девчонкам, что нам нужно готовить новый номер, — продолжает, полностью игнорируя мое присутствие. — И чем быстрее, тем лучше.

— Какого хрена? — Все, что получается из себя выдавить.

— Егоров, помолчи, — отмахивается от меня Лиза. — Мы тут важный вопрос решаем! Так вот, Крис, Казанцев сказал, что их лед треснул. В прямом смысле. Видимо, боги хоккея отвернулись.

— Это что, новая метафора Вадима Юрьевича? — Поднимает бровь Крис, проваливаясь к дверному косяку. — Или там реально каток развалился?

— По его словам, там целая драма с коммуникациями, — усмехается Москвина. — Так что теперь мы, чирлидерши, должны спасать ситуацию у Акул. Нам надо за два дня придумать новый танец. Поздравляю.

— О, как удобно, — Крис скрещивает руки на груди. — А нельзя было просто позвонить? Или тебе обязательно нужно было лично передать?

Лиза издает короткий, пренебрежительный смешок.

— Вообще-то я звонила. Обоим, — медленно проводит пальцем по экрану своего телефона, демонстративно показывая список исходящих. — Твоя трубка весело сообщала, что абонент недоступен, а у римского императора, — кивает на меня. — Тут, судя по всему, были более важные дела, чем отслеживать входящие. Решила, так сказать, проявить инициативу.

— Какая трогательная забота о коллективе, — парирует Крис. — Прямо душа радуется. Это все?

— Ах да, — Лиза делает вид, что только что вспомнила. — Казанцев просил передать, что будет лично присутствовать на репетициях. Чтобы «проконтролировать процесс и вдохновить девочек на новые свершения». Дословно. Кстати, репетиция через полчаса. Вот, теперь все.

Крис издает что-то среднее между вздохом и стоном, а я просто продолжаю стоять, чувствуя себя абсолютным идиотом.

Мой вечер, который пять минут назад состоял из горячей воды и моей девушки, теперь включает в себя новости о переносе матча, стояк, который никак не хочет сдавать позиции, и язвительные комментарии Москвиной.

И все это, блять, в мокром полотенце.

***

где-то за кадром, пов Крис

— Могу я ее просто выкинуть за дверь? Обещаю, аккуратно.

— Можешь его заткнуть? — Москвина резко поворачивается ко мне, тыча пальцем в направлении источника возмущения. — Он только тебя, походу, слушается.

— Она занята, — тут же отрезает Кирилл. — Записывайтесь на прием. На следующую пятницу, в районе обеда, я посмотрю, будет ли у нее окно.

Могла ли я предположить, что мы в итоге будем выгонять Егорова из его же квартиры, отправив его за моей спортивной формой, которая мирно пылится у меня дома, пока я буду сушить волосы?

Определенно, нет.

В списке вероятных сценариев на вечер это стояло где-то между «внезапным визитом инопланетян» и «добровольным признанием Тима в любви к Егорову».

Но реальность, как всегда, оказалась неумолима и абсурднее любого моего прогноза.

Потому как сейчас я стояла в его ванной, закутанная в его же полотенце, с его феном в руках; довольная Лиза восседала на его диване, строча кому-то сообщения... а сам Егоров... хмуро топал на улицу выполнять мою дурацкую просьбу.

Да уж. В моем личном рейтинге абсурдных поворотов судьбы этот день уверенно рванул в топ.

— «Твой мелкий не хочет мне открывать!» — вещает его недовольный голос, когда я наконец поднимаю телефон, чтобы послушать голосовое: — «Кажется, он до сих пор считает, что я похитил тебя в рабство...»

— Что, император мокрых полотенец уже скучает? — Доносится с дивана ехидный комментарий Москвиной.

— Нет, — отвечаю, печатая сообщению брату, красочно описывая его интелектуальные способности. — Пошел выполнять свои вассальные обязанности. Принести-подать.

— Не забудьте покормить с руки. И погладить за ушком, чтобы не рычал!

— Ой, да пошла ты.

Не забудьте поставить ⭐️ЗВЁЗДОЧКУ⭐️этой главе🫰

А ещё мне всегда будет приятно услышать ваши впечатления от главы😌

Весь доп.контент по мотивам этой истории (визуалы, закадровые зарисовки, какие-то рассуждения, чтобы лучше понять героев и тп), а так же всё закулисье находится в тгк: Kilaart.