Глава 9. Часть 3. Принцесса и ее проблемный дракон.

Кирилл Егоров.

Глухой удар эхом разнесся по пустому кабинету, оставив меня в гробовой тишине. Тишине, которая давит. Тишине, которая вязнет в легких, как дым после взрыва. Которая заставляет слышать каждый стук собственного сердца — громкий, неровный, как будто оно пытается вырваться из грудной клетки, чтобы убежать от всего этого.

А я все еще стоял.

Стоял, сжав кулаки до побелевших костяшек, до хруста в суставах, до боли, которая казалась такой ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри. Вены на запястьях пульсировали в такт адскому ритму, который выбивали виски. Лицо горело, словно меня окунули в кипяток, и этот пожар перебивал даже ноющую боль в плече не столько от удара, сколько от осознания, что я снова всё испортил.

Не просри и его, не-парень — насмешливый голос Тима врывается в сознание, разрывая его на кровавые ошметки. — Не просри... не-парень... Не-про-сри...

Как будто эхо в пустой голове, как будто кто-то включил запись на повторе, и теперь она будет звучать вечно, пока не сведет меня с ума.

Блять.

Блять, блять, блять.

Резко пнул мусорное ведро и пластик с треском врезается в стену, разбросав по полу ватные шарики, пустые ампулы и обрывки бинтов. Идеальная метафора к моей ебучей жизни — всë разлетелось к херам, всё в клочья, всё не на своём месте.

Пятнадцать минут назад здесь был отец, с которым мы снова феерически посрались.

С толком, с чувством, с расстановкой. Классика долбанного жанра под культовым названием: «Егоровы: поколение пиздеца».

С его фирменными угрозами, брошенными вечно холодным тоном. С обещаниями прекратить финансирование для команды, от которой всё-равно нет никакого толку... хотя мы только сегодня утром, договорились, что он даст «Акулам» гребанный шанс. Но для этого ебучего шанса я сам ему клялся, что мы выгрезем этот плей-офф...

Ахуенно выгрызли.

Так выгрызли, что сезон для нашей команды закончился на этой игре, а их одиннадцатый впечатал меня так, что перед глазами натурально вспыхнули звезды — не метафорически! — реальные, искрящиеся, как в детских книжках.

Это отец тоже упомянул. Между делом. Между его проникновенной тирадой о том какой же я беспросветный дебил. Конечно, формулировка была мягче — куда уж там, он же у нас весь такой пафосный бизнесмен! — как будто я никогда не слышал тех трёхэтажных конструкций, которыми он крыл своих подрядчиков, когда что-то шло не по плану; как будто я не видел, во что превращается его кабинет, когда в стены летит всё, что попадается под руку.

Минут пять орал, причём так, что даже врач решил тактично выйти из кабинета, оставив нас наедине с диагнозом, который висел в воздухе, когда отец во всех красках расписывал, что, если понадобится силой — а учитывая мое мнение на этот счет, так и понадобится! — упечет в гребаную Израильскую клинику, где врачи в белоснежных халат будут следить за тем, как я восстанавливаюсь, выполняя все предписания, а не рискую доломать себя окончательно, выходя на лёд в третьем периоде, возомнив себя Терминатором, даже после того, как мою тушку размазали по борту.

Я орал в ответ надрывно, хрипло. Орал пока его лицо, обычно каменное, непроницаемое, не исказилось в том, чего я не видел на нём годами. Кажется, эта эмоция была похоронена в соседнем гробу, рядом с моей сестрой — настоящий, животный страх.

— Ты думаешь, это шутки?! Ты хоть понимаешь, что я... — его рука внезапно опустилась на плечо.

Именно на то, что тогда только перевязывали... боль мгновенно пронзила руку так, словно в сустав залили раскаленную лаву.

Я застонал, но тут же сжал зубы.

Не дал ему договорить. Не смог. Потому что если бы он сказал это вслух... про операцию, про инвалидность, про конец любой возможной карьеру... мне пришлось бы признать, что он прав. Что я рискую не просто собой, а всем, что у меня есть.

Но, вашу мать, мне нужен был этот чемпионат, нужен был этот долбанный плей-офф. Потому что хоккей — мой кислород, единственное, что не даёт мне задохнуться. Единственное, без чего я превращаюсь в призрака, застрявшего меж двух миров.

Я обещал что мы выиграем, и в очередной раз не сдержал своего слова... как будто мои обещания — это просто пустые звуки, разлетающиеся в прах при первом же столкновении с реальностью.

— Завтра же идем к врачу. И если он хоть слово скажет про риски — хоккей для тебя закончился. Я все сказал!

Голос стальной, без права на возражение — тон, которым он разносит всех, кто осмеливается перечить. Только сейчас мишенью был я.

— А я сказал, что я буду играть! — Психанул, разворачиваясь к нему лицом. — Я знаю, что делаю. Может харош уже меня опекать, а?!

Отец замер. Его пальцы разжались, и в всегда таких холодных, расчетливых глазах, промелькнуло что-то похожее на боль.

— Да. Конечно. Вы все всегда знаете... Она говорила так же... — он повернулся, и вдруг его спина, всегда такая прямая, гордая, сгорбилась, словно под невидимым грузом лет и разочарований. — Настя бы убила меня, если бы узнала, что я допустил, как её любимый брат... — его голос сорвался.

Я резко отвернулся, чтобы не видеть этого выражения. Чтобы не вспоминать, как он, всегда такой собранный, рыдал на кладбище, сжимая в руках ее розовые коньки — те самые, что она так любила, — пока я стоял рядом, желая отправиться вслед за ней, вспоминая последнее голосовое за час до того, как её нашли.

Отец, никогда не говорил мне, что это моя вина, что это я должен был забрать её с тренировки, — но я чувствал эту пролятую вину, всякий раз, когда она являлась ко мне в кошмарах.

Я не имею права жалеть себя, не имею права сдаваться, потому что она уже не может. А я должен.

— Ой, ну только не надо её сюда вплетать! — Взрываюсь, хотя у самого встает ком посреди горла. Мы никогда не говорили о ней. Никогда. Это было нашим молчаливым договором. — Ты ещё скажи, что мать бы не одобрила! А, ой, мне ж нельзя с ней общаться, то-очно, как я мог забыть! Ты хоть когда-нибудь думал о том, каково было нам жить, когда что бы ты ни сделал, как бы ни рвал глотку, ты вечно чем-то недоволен! Играю в хоккей — херово. Не играю — херово. Херово играю — тоже херово! Вот только, прикинь, мне насрать, что ты думаешь! Это моя жизнь и мой выбор, — резко развору руками в стороны, и тут же морщусь от боли. — Поэтому если я сказал, что я буду играть, значит я буду играть!

За окном кричали болельщики, а мы стояли, уставившись друг на друга. Два Егорова, одинаково упрямых, одинаково не умеющих говорить то, что нужно.

Два зеркальных отражения одного и того же проклятия — неспособности сказать главное.

Его глаза, мои глаза. Только старше, с морщинами у висков и холодной расчетливостью во взгляде. Но сейчас в них читалось то же, что и в моих — ярость, перемалывающая страх, бессилие, которое мы оба так яростно отрицали.

Мы могли часами орать друг на друга, сыпать обвинениями, бить ниже пояса... но признаться в самом важном? Показать, что на самом деле скрывается за всей этой злостью?

Ни за что.

Это было бы слишком по-человечески.

А мы — Егоровы.

Мы умеем только драться. Молчать. И проигрывать те битвы, которые действительно важно выиграть.

Дверь приоткрылась с противным скрипом, и в щель протиснулась голова коуча. Его взгляд метнулся от меня к отцу и обратно, словно оценивал масштабы разрушений после нашего очередного семейного цунами.

Отец мгновенно преобразился. Плечи расправились, подбородок приподнялся, все морщины и тени на лице будто стерлись невидимым ластиком. Передо мной снова стоял тот самый Сергей Сергеевич — непробиваемый, холодный, идеально отполированный. Маска легла на его лицо так естественно, что я на секунду усомнился: а было ли только что все по-настоящему?

— Всё в порядке?

— Да, — ответили мы хором.

Когда дверь закрылась, отец достал из кармана бумажник, вытащил потрёпанную фотографию и ткнул в неё пальцем. Я узнал ее мгновенно, ведь когда-то сам же её и делал: отец, Настя и мама у катка. Сестра в тех самых розовых коньках, смеется, запрокинув голову, матушка прижалась к отцу, а он... он улыбается. По-настоящему. Так, как уже давно не умел.

— Делай, что хочешь. Но если тебе наплевать на меня и мои слова... то хотя бы подумай о них.

Дверь захлопнулась, а я остался один с бессильной яростью и комом в горле размером с гребанную хоккейную шайбу. Как всегда.

Идеально. Просто замечательно. Еще один день, еще один пиздец в коллекцию.

И надо было ей зайти именно, сука, сейчас...

Когда я и так на грани, когда каждый нерв оголён, как провод под напряжением, когда в голове вой сирен, а в груди дробовик, готовый выстрелить в первого, кто окажется рядом. Когда единственное, что я умею делать по-настоящему хорошо — это разносить всё к херам.

И я разнёс.

Не стену. Не мебель. Крис.

Она ушла.

А я остался стоять среди обломков, которые сам же и создал, с тем, что, кажется, умею лучше всего. Рушить. Ломать. Превращать в руины всё, к чему прикасаюсь.

Сейчас, глядя на свои дрожащие руки, на сбитые костяшки, которыми, стоило блондинке хлопнуть дверью, я методично долбил стену, словно пытался пробить путь к чему-то, что уже давно похоронено под тоннами моего же дерьма...

Сейчас... я понимал — отец просто боялся за меня, Крис просто верила в меня. А я? Я просто строил стену. Из колючей проволоки. Из сарказма. Из показного «мне-похуй», которое с каждым разом звучало всё фальшивее.

И теперь оставалось только решить кто я? Трус, который ломает тех, кому он небезразличен или мразь, которой насрать на всех, кроме собственного уязвлённого эго? Разницы, впрочем, не было. Итог один. Я снова всё просрал.

Нужно было её догнать. Ноги уже напряглись, готовые рвануть, но мозг завис на главном вопросе: что сказать?

Прости, я мудак? Да она и так это знает. Я просто сорвался? Ага, как поезд, сошедший с рельсов, оставляя за собой только щебень и искалеченных. Я исправлюсь? Самый старый и самый вонючий лайф из моего арсенала.

Ты мне слишком важна? Вот только почему-то именно так я всегда и доказываю свою любовь. Я не знаю, как это исправить? Единственная честная фраза за весь этот пиздец. Я не заслуживаю прощения? И вот здесь, наконец, начинается правда. Я не хочу тебя терять? Но почему-то делаю для этого всё возможное.

В коридоре послышались шаги — наверное, врач. Или коуч. Или...

Резко поднял голову, но дверь не открылась.

Остался только я, разбитое ведро, из которого, как и мои надежды, вывалился весь мусор; пустые ампулы словно капсулы с моим последним шансом, который я благополучно просрал, и это ебучее чувство, что я снова проиграл, даже не выйдя на лёд — не просто проиграл матч, а последнее, что у меня было по-настоящему... или могло бы быть не будь я таким дебилом.

Теперь только тишина, такая громкая, что звенит в ушах; одиночество, такое плотное, что им можно подавиться, и понимание, что ты сам свой главный враг — самый беспощадный, самый предсказуемый.

И самое хуёвое, что я заслужил каждую секунду этого дерьма.

Ноги подкашиваются, и я медленно сползаю по стене, как мешок с костями; пол холодный... прям как мой ебаный мозг, который наконец-то остыл после всей этой пиздецовой бури.

Закрываю лицо руками. Ладони влажные то ли от пота, то ли от крови с разбитых костяшек, то ли от чего-то другого, о чем я даже думать не хочу. Потому что для полного счастья не хватало только разреветься, как девчонке... словно эти долбаные слезы что-то изменят, словно они смогут склеить обратно то, что я разнес в хлам.

Запах антисептика, лекарств и собственного пота смешивается в одну тошнотворную смесь, от которой першит в горле, от которой хочется рвать — рвать себя, свою тупость, свою жизнь.

Где-то за стеной раздается чей-то беззаботный, легкий, радостный смех, кто-то живет, пока я тут сижу, размазанный по полу среди осколков своей ебучей гордости.

Блять.

Одно слово, один ёбаный слог. А внутри вся боль мира.

Резко вскакиваю. Ноги сами несут меня вперед, через весь этот проклятый спорткомплекс, через лабиринт белых коридоров, которые внезапно стали слишком длинными, слишком узкими, слишком медленными, — бегу, как последний придурок, как загнанный зверь, как самоубийца, который вдруг передумал.

Каждый шаг, как удар молотом по плечу, но мне сейчас кристаллически похер на эту боль, на этот ад, который горит в суставе. Боль теперь мой второй язык, на котором я говорю уже годами.

Почти перепрыгиваю через турникеты и врезаюсь плечом в рамку металлодетектора.

— Пиздец! — Вырывается сквозь стиснутые зубы, но я уже несусь дальше, потому что за стеклянными дверьми мелькнуло её пальто.

Последний шанс, последний глоток воздуха перед тем, как окончательно утонуть.

Надо догнать ее. Надо сказать... Надо...

Слова крутятся в голове бешеным карусельным вихрем, но ни одно не хочет складываться во что-то осмысленное, то самое, настоящее.

Прости — останься — я сломался — я починюсь.

— Крис! — Ору, вылетая на порожки.

Но голос предает, вместо мощного крика, хриплый, сдавленный стон, словно кто-то взял мои голосовые связки и перекрутил их в тугой узел. Как будто сама вселенная решила: нет, Егоров. Ты не заслуживаешь, чтобы тебя услышали. Не заслуживаешь этого шанса. Не заслуживаешь её.

Парковка между нами вдруг кажется шириной в пропасть, которую я сам же и вырыл своими руками. Не просто асфальтом с разметкой — минутами моей тупости, метрами разбитых обещаний, тоннами несказанных слов... слово за словом, поступок за поступком.

Крис замирает. Медленно, слишком медленно, поворачивается, словно её тело сопротивляется, но что-то сильнее заставляет обернуться. Наши взгляды на секунду встречаются, но в этой секунде вся наша история: первая искренняя улыбка, первая ссора, первый раз, когда я её обидел, сотый раз, когда она простила...

Теперь в её глазах такая усталость, какая бывает только у тех, кто слишком долго верил в чудо, которое так и не случилось.

Делаю шаг вперёд, нога подкашивается, словно весь мир решает накорениться, пытаясь мне помешать... и в этот момент перед ней резко тормозит такси, как само провидение, решившее поставить точку в этой истории.

Крис бросает на меня последний взгляд, её ладошка замирает на двери. Пальцы сжимаются, разжимаются — всего на одну проклятую секунду, когда кажется, что в её глазах мелькает что-то — сомнение? жалость? последний шанс, который я уже не заслужил... ? Но нет.

Это просто моя воспаленная фантазия, как всегда, я вижу то, во что отчаянно хочу верить, а реальность куда проще: дверь хлопает, двигатель отзывается ревом, а жёлтое такси увозит последнее, что ещё могло меня спасти.

Так и стою, сжимая кулаки, пока машина не превращается в точку на горизонте, а ветер срывает с губ последнее, что я хотел ей сказать... если это вообще можно было назвать словами, а не очередным комком невысказанного дерьма.

— Кирилл? — В сознание врывается голос Лизы.

Чистый, звонкий и пиздец какой неуместный прямо сейчас, когда весь мир должен был просто замолчать и исчезнуть.

Москвина стоит в коридоре, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с тем выражением, которое я ненавижу больше всего на свете: смесь любопытства и жалости. Той самой жалости, с которой смотрела на меня Метельская буквально десять минут назад прежде, чем мои тормоза окончательно слетели — прежде, чем последние слова, которые она от меня услышала, стали очередной порцией говна.

— Что с Крис? — Спрашивает, подчеркнуто медленно.

— Уехала, — бурчу, стиснув зубы, пытаясь проскользнуть мимо.

Но она перегораживает путь одним лёгким движением, словно знала, что я попытаюсь сбежать.

— И что, ты просто так её отпустил?

— А что я должен был сделать? — Взрываюсь, и голос рвётся на хрип. — Хватать за руку и умолять остаться?

Да. Именно это. Именно так. Но я... Я просто стоял и смотрел, как она уезжает.

Москвина вздыхает, но в глазах нет ни капли сочувствия, только знакомая усталость — так, словно она уже сто раз видела этот спектакль. Играл главную роль я. Итог предсказуем.

— Может, хотя бы сказать то, что давно надо было сказать?

Губы сами разжимаются, но вместо слов только хриплый выдох. Какие тут слова, если всё, что я умею — это взрываться, когда уже поздно?

— Уже поздно.

— О, да? — Фыркает, закатывая глаза так, будто я только что выдал самое тупое оправдание в истории. — А я вот сомневаюсь. Потому что если бы действительно было поздно, то ты бы не стоял сейчас, как призрак с пустыми глазами, а Метельская не ревела бы в такси в три ручья.

В голове не просто «блять», а целый адский фейерверк из матерных иероглифов, каждый из которых вспыхивает кроваво-красным, медленно растворяясь в черной смоле моего идиотизма, складываются в одно сплошное «позор», выжигая мозг кислотой стыда.

— Да кому теперь нужно это признание? — Звучит резче, чем хотелось бы. — Тебе?!

— Мне? Мне уже всё равно, Кир. Но ей — нет, — она качает головой с тем выражением, каким смотрят на разбитую вазу, которую уже не склеить. — Блин, Кир, ты реально не меняешься. Все те же оправдания: «не срослось», «не получилось», «она сама ушла». Но правда-то в чем? Ты просто не умеешь держаться. Даже когда тебе этого хочется.

— А ты держалась? — Вырывается, с внезапной горечью, от которой даже сам вздрагиваю.

Лиза замирает.

— Да. До последнего. До того самого момента, когда поняла, что держусь одна.

Зависаю, пока в сознание с запоздалым понимаем врезается такая до боли простая правда — она ведь действительно держалась. Держались, когда я лгал ей в лицо. Держалась, даже когда я орал, что ребёнок не мой и требовал аборта, потому что «не готов».

Держалась, а потом... просто разжала пальцы.

И вот он, последний гвоздь в крышку моего гроба: я — нет. Я не держался. Ни за неё. Ни за Крис. Ни даже за самого себя. Добровольно стал тем, кого в итоге все бросают, профессиональный беглец от всего, что действительно важно.

— В этом вся разница между нами, — добавляет тихо. — Я умею держаться. А ты только убегать.

— Может, просто не всё стоит держать, — кривая усмешка ползет по лицу, а во рту уже давно вкус пепла.

— Может, но тогда не удивляйся, если однажды оглянешься, а вокруг ничего не осталось, — она пожимает плечами. — Потому что даже собственные обещания ты не в состоянии удержать.

И развернувшись, оставляет меня одного, с очередным невысказынным «прости», застрявшим поперек горла.

Коридор внезапно становится слишком длинным, слишком пустым, а стены слишком тесными, словно сжимаются, выдавливая из меня последние остатки самооправданий. Даже глухие огни люминесцентных ламп мерцают с каким-то холодным, безразличным осуждением.

— Кир... — неожиданно оборачивается.

— Что?

— Попробуй не бросать то, что тебе дорого, — в голосе нет ни злости, ни упрёка.

— Я не бросал, — отвечаю после паузы, но звучит это слабо, даже в моих ушах.

— Нет? — Лиза усмехается, но глаза остаются грустными. — Тогда почему Крис сейчас не здесь?

Снова провожу рукой по лицу, глубоко вздыхаю и... блять.

Просто блять.

«Не проеби и Метельскую»

Но проблема в том, что я уже проебал.

***

Вокруг руиныДумаю, всё вернуть — наивныйЯ убил всё по глупым мотивамОт тебя теперь тишина, я читал по губамОпоздал, я устал и как много ударов по мозгамТы не стал, ты не сделал, тебя не было там, где быть обещалНапряжение нарастало, на раз-два сразу перестала гореть искраВидимо, против нас было слишком много ставокWildways (Ко Дну) — OG Buda & MAYOT

***

где то за кадром.несколько дней назад.

— Лиз!

— Что?

— Если я ещё раз признаю, что тогда повёл себя как мудак — это же ничего не изменит?

Лиза медленно поворачивается. Смотрит на меня несколько секунд, а потом вздыхает. Не резко, не с раздражением — просто выдыхает, словно выпускает что-то, что держала в себе слишком долго.

— Спасибо.

Я моргаю.

— За что?

— За честность. Ты хотя бы это признал. Пусть и с опозданием, — делает несколько шагов, и снова замирает. — Только, пожалуйста, не проеби и Метельскую.

***

От Автора:

Не забудьте поставить ⭐️ЗВЁЗДОЧКУ⭐️ этой главе🫰

Доп.контент по мотивам этой истории и всё закулисье находится в тгк: Kilaart👇🏻