Глава 13. Холодный камень, знающий её имя.

Дорога к кладбищу тянулась вперед длинной, приглушённой лентой под под фарами автомобиля. Эйдан вёл машину без музыки, без попыток завести разговор, без привычного нервного постукивания пальцами по рулю, которое обычно выдавало, что его тревога ищет способ выплеснуть эмоции. Мышцы на его руках были напряжены в жёсткой, защитной неподвижности, и Есении невольно задумалась о том, какие мысли он подавляет, лишь бы не спросить, уверена ли она в том, что делает. Она прислонилась лбом к холодному окну, позволяя прохладе удерживать её в настоящем моменте. На стекле оседал туман, собираясь в медленно движущиеся капельки, которые тонкими дорожками спускались вниз. Она следила за их скольжением, за тем, как они соединялись или расходились, и на краткий миг ей показалось, что она наблюдает за собственными мыслями, безмолвно скользящими в глубинах сознания, туда, куда она старалась лишний раз не заглядывать.

Когда машина остановилась у входа на кладбище, двигатель с тихим выдохом затих. Эйдан повернул ключ и на мгновение замер. Он не спросил, готова ли она, потому что в таких местах готовность просто не существует.

Есения открыла дверь, и холодный воздух коснулся её лица как будто с сочувствием. Перед ней раскинулось кладбище, неровное поле надгробий, похожее на странный город, построенный из горя.

В таких местах безнадёжность ощущается по-другому. Она стоит рядом и говорит правду без малейшей жалости. Это не кошмар. Не жестокая шутка. Теперь это твоя жизнь. Ты стоишь у могилы и понимаешь, что отныне тебе придётся учиться жить без того, кто когда-то формировал весь твой мир. Никаких сделок. Никаких возвратов. Решение уже принято где-то высоко над тобой, вне пределов твоего понимания. В этом и заключается подлинная безнадёжность.

Эйдан присоединился к ней, остановившись у переднего бампера, и бросил на неё короткий, нерешительный взгляд.

— Ты справишься там? — спросил он негромко.

Она смотрела вперёд на поле, не в силах встретиться с ним взглядом.

— Я должна справиться, — пробормотала она. — Ради них.

Она не уточнила, кого имела в виду. Может быть, живых. Может быть, мёртвых. Может быть, те части её самой, что так и не обрели покоя.

Она двинулась вперёд, и с каждым шагом становилось холоднее, будто воздух над могилами имел собственную температуру.

Первой она увидела Мелиссу. Та стояла возле надгробия, опираясь ладонью на холодный камень. Она не шелохнулась, когда Есения приблизилась, лишь подняла глаза, такие уставшие и полные нежности, которые говорили гораздо больше, чем могли бы выразить любые слова. От этого вида в груди Есении что-то болезненно сжалось. Это была не её Амая. Даты были неверны, а история жизни, высеченная в мраморе, принадлежала человеку, которого она никогда не знала. Но вид этого имени, форма этих букв пронзили её силой, принадлежавшей её собственной вселенной. Перед глазами мгновенно всплыло лицо её собственной Амаи. Есения скучала по ней с мучительной болью, которая не притуплялась ни на йоту. Каждый раз, открывая телефон и видя, как имя Амаи опускается всё ниже и ниже в списке сообщений, будто время медленно засыпает его, она ощущала ту же боль, ту же пустоту. Это была такая боль, которую она не могла выразить словами, даже самой себе.

Мелисса едва заметно кивнула ей в сторону следующей могилы. Сердце Есении болезненно дрогнуло.

Ливай.

Она медленно приблизилась к нему, с каждым шагом ощущая, как сердце словно прячется глубже в груди. Она не позвала его. Не могла нарушить его траур по другой версии самой себя.

Он стоял на коленях в мелкой луже мутной воды, насквозь промокший. И хотя небо уже прояснилось, казалось, что оно плакало вместе с ним. Его воспоминания носились в хаосе, будто стая птиц, вспорхнувшая в панике. Плечи вздрагивали при каждом вдохе, как будто тело заново училось дышать. Его дрожащие губы шептали только два слова. Прости меня.

Прости меня за то, что я позволил этому случиться.

Прости за то, что не уберёг тебя.

Прости за то, что всё ещё дышу.

Никто не готов к тому мгновению, когда из его жизни уходит тот, кого он любил всей душой. Не существует инструкции о том, как двигаться дальше, когда земля раскалывается под ногами, и нет никаких предупреждений о том, что грудная клетка станет слишком тесной для собственного дыхания. Жизнь не подсказывает, что делать, когда тот, кто был опорой всего твоего мира, вдруг превращается в имя, высеченное в камне. Ты не знаешь, стоять ли на месте или бежать, кричать или молчать. Потеря лишает тебя любой иллюзии стабильности и сжигает твою личность до самого основания. Она заставляет увидеть, насколько ты хрупок, насколько мучительно недолговечно всё вокруг, сколько времени ты воспринимал как должное. Всё переосмысливается с жестокой ясностью. Ты осознаёшь слова, брошенные в гневе, моменты, которые упустил, и то, как часто наивно верил, что завтра всегда наступит. Вот только переписать уже ничего нельзя. Правда впивается прямо в грудь. Ты понимаешь, что не знаешь, как существовать в мире, где их нет. А теперь тебе приходится это делать. Хочешь ты того или нет. Осознав это, человек ломается. Кто-то пытается вырасти из этой боли, понять, кем он стал без тех, кого потерял. Другие хоронят себя под тяжестью этой раны и остаются там навечно. Большинство же просто теряется. Ливай достиг этой точки. Он был потерян и опустошен до глубины души, стоя в одиночку против всего огромного мира, который не перестал вращаться даже в тот миг, когда его сердце вырвали из груди.

Есения бесшумно опустилась рядом с ним на колени. На мгновение её взгляд затуманился. Не от слёз, ещё нет, а от тяжести того, что она стала свидетелем боли, которую слишком хорошо знала. Вид Ливая в таком состоянии заставил её сердце болезненно сжаться. Вся ситуация была просто ужасной. Она всегда это понимала, знала до боли, до мозга костей, но знание этого ничуть не ослабляло эмоциональный узел, что связывал её с ним. Есения хотела вырвать его из себя, чтобы не думать, не гадать, каково это – быть вместе с любой версией Ливая. Но любовь — это всего лишь красивый сон, напоминала она себе. Не необходимость и уж точно не гарантия счастья.

Через несколько секунд или, возможно, через целую вечность, Ливай отвёл взгляд от надгробия. Его глаза нашли её, и в них отразился тот тихий, холодящий ужас, словно он увидел привидение, которое умеет дышать. В каком-то смысле так оно и было. Она не была той Есенией, которую он потерял, не той, которую он любил, не той женщиной, которую его воспоминания оберегали с благоговением, но в чертах её лица было слишком много того знакомого, что принадлежало его реальности. Это ломало все границы, которые он отчаянно пытался провести между прошлым и настоящим. Она была живым противоречием, которое он не мог ни отвергнуть, ни полностью принять.

На мгновение он почувствовал, будто исчез. Как ему дальше существовать, если в груди больше нет сердца? Перед ним сидела совершенно новая, совсем иная версия Есении, но... Он просто продолжал жить мыслями, неустанно прокручивая в голове воспоминания о своей Есении, что осталась в прошлом, которое он мечтал бы изменить любой ценой, и в котором он утратил желание и интерес строить своё будущее.

Он отгоняет эти мысли. Его Есении больше нет. Она ушла навечно. Никакая скорбь её не вернёт. К тому же, у него есть эта Есения. Она, конечно, другая, но в глубине души она всё ещё та Есения, которую он любил. И этого должно быть достаточно.

Глубоко внутри он знал, что этого недостаточно. И ненавидел себя за это.

На мгновение Есения увидела своё отражение в его взгляде. Но не такой, какой она была сейчас, а той версией, которую он потерял. Той, чьё отсутствие выжгло в нём эти пустые раны. Он смотрел на неё так, словно она была одновременно спасением и болью. Есения сглотнула, чувствуя, как горло сжимается. Всё происходящее ощущалось как хождение босиком по лезвию, пока по позвоночнику скользит оголённый провод.

— Я не знаю, как существовать в мире, где её нет, — шёпотом признался он.

Есения медленно потянулась к его рукам, давая ему возможность отстраниться. Он не двинулся. Она накрыла его ледяные дрожащие кулаки своими руками.

— Знаю, — пробормотала она. — Знаю, как это больно. Сама через это прошла. Я знаю, что делает с человеком такая потеря. Но...

Он не смог найти в себе силы слушать то, что она собиралась сказать. Слёзы хлынули по его лицу с новым отчаянием, и он стыдливо опустил голову. Он ненавидел плакать в её присутствии. Ненавидел то, что она слишком много понимала.

— Ливай, — её голос стал мягче. Она нежно обхватила ладонями его лицо, направляя его взгляд обратно к себе. — Просто дыши. Слышишь? Дыши. Я здесь.

Она не пыталась вытереть его слёзы, не пыталась успокоить его, не призывала быть сильным. Она позволила горю делать то, что оно всегда требует; она просто позволила ему сломаться. Всё, что было до этого, и всё, что происходило сейчас, обрушилось на него мощной волной, сбившей с ног и утянувшей в тёмную пучину того, от чего он так долго убегал. И он падает. Падает и падает. Тонет и задыхается.

Он рухнул на неё, уткнувшись лбом ей в плечо, вцепившись пальцами в ткань её одежды. Она обняла его, чуть покачивая, сама того не замечая, и лишь крепче прижала его к себе, когда почувствовала, как он снова уходит вглубь своей боли. Его рыдания звучали так, будто вырывались из самого глубинного места человеческой души. Он ощущал себя грешником, признающимся во всех своих страшных деяниях и умоляющим Бога, или Есению, или любого, кто услышит, простить его, вырезать из его груди эту опухоль боли и просто отпустить его. Каждая слеза была его покаянием, его извинением. Каждый рваный вдох нёс вес всего того, что он так и не успел сказать или хотел бы сказать намного раньше.

— Я просто... я должен был обнять её крепче, — выговорил он, задыхаясь. — В тот последний раз, когда я видел её, я должен был обнять её крепче. Я думал, у нас впереди так много времени, и я... я скучаю по ней. Каждый день. Каждый божий день. Я бы всё отдал, чтобы поговорить с ней последний раз и сказать ей, что я... что мне жаль. Я не должен был отпускать её одну. Это всё моя вина. Моя вина... Как мне теперь... что мне теперь делать?

— Сначала ты позволишь себе скорбеть, — прошептала она, медленно проводя ладонью по его влажным волосам. — А потом, когда сможешь... ты продолжишь жить.

Он полностью обмяк в её объятиях. Всё напряжение покинуло его тело. Он стал тяжёлым, безвольным, но Есения не ослабила хватку. Наоборот, прижала его к себе ещё крепче, с яростной нежностью того, кто слишком хорошо понимает глубину такой раны. Он спрятался в её тепле, в её реальности, в её слезах, которые теперь текли вместе с его. Она плакала за него. Плакала за себя. Плакала за две боли, существующие в параллельных мирах и всё же сплетённые в узел, который ни один из них не мог объяснить. Больше не было Она и Он. Были Они. Два перелома, соединившиеся на мгновение, создав форму, которая казалась почти цельной. И Есения была готова держать его столько, сколько понадобится. Всю жизнь. Вечность. Она будет держать его до тех пор, пока он не восстанет из пепла и не расправит крылья, чтобы снова взлететь.

— С тобой всё в порядке, — прошептала она. — С тобой всё будет в порядке. — Из её груди вырвался тихий, прерывистый смешок. — Кого я обманываю? Я не могу дать такого обещания. Но я здесь. Прямо здесь с тобой. На краю той крупицы рассудка, что у нас ещё осталась. До самого конца.

Ливай знал, что она не может пообещать "навсегда".  Он понимал, что даже если Есения говорит искренне, жизнь уже не раз доказала свою способность отнимать снова и снова. Никто не знает будущего. Никто им не управляет. Никто не может дать гарантий. И всё же он цеплялся за её слова, как утопающий за тонкую ниточку, потому что иногда даже ниточка способна удержать человека на плаву. Он цеплялся за её присутствие, за хрупкую иллюзию покоя, которую дарил её голос. Даже если это утешение было временным. Даже если её слова были самой мягкой ложью, в которую ему необходимо было верить. Даже если это была всего лишь надежда, притворяющаяся уверенностью. Он был слишком истощён, слишком разбит душой, и просто нуждался в её близости.

Дыхание Ливая постепенно выравнивалось, дрожь в плечах стихла, словно буря внутри него утратила часть своей ярости. Когда он наконец отстранился, он делал это медленно, словно часть его всё ещё боялась, что слишком большое расстояние от неё вернёт его к той внутренней пустоте. Его взгляд впился в её глаза с такой интенсивностью, что у неё в груди защемило. Знакомый цвет, когда-то принадлежавший другой жизни, поразил его обезоруживающей ясностью. Эти глаза всегда выдавали Есению целиком. Когда ею владела злость, яркие голубые искорки, которые он так любил, гасли до глубокого серого. Когда радость зажигала её изнутри, её глаза мгновенно отражали её. А когда её мучило беспокойство, как сейчас, цвет становился мутным, словно вода озера во время сильного дождя.

Он вернул взгляд к могиле. Он не мог представить себе мир, в котором нет Есении. Драматична ли была эта мысль или лишена всякого пафоса, уже не имело значения, потому что именно она оставалась той последней истиной, на которой ещё держалось его существование. Он чувствовал это в тяжести под рёбрами, в болезненном сжатии груди, в странной, мучительной тяге к этой Есении, что стояла рядом с ним на коленях. Она была не той, кого он потерял, но связь всё равно существовала. Она была настолько же болезненна, насколько и привычна, настолько необъяснима, что казалась почти мистической, словно нить, натянутая между двумя людьми, которые никогда не должны были быть связаны.

Взгляд Ливая смягчился от переплетения тоски, любви и боли.

— Она слишком много болтала, — тихо произнёс он, с грустной улыбкой, едва промелькнувшей и тут же исчезнувшей. — Это всегда смешило меня. У неё была привычка заполнять любую паузу историями или случайными мыслями, которые часто не имели смысла, или чем-то ещё, что показалось ей интересным в тот день. Иногда она меняла тему прям посреди предложения. И из-за этого мне казалось, что... что мир не такой уж тихий, каким он был на самом деле. Я даже не понимал, как сильно нуждался в этом, пока не стало слишком тихо.

—Да... — ответила Есения с маленькой, печальной улыбкой понимания. — Когда теряешь кого-то, скучаешь не по большим моментам. Скучаешь по маленьким повседневным вещам. По привычкам, по мелочам, которые никто, кроме тебя, не замечал.

Ливай кивнул, прикусывая дрожащую губу.

— Она повсюду. Она всегда будет повсюду. В прямом смысле этого слова. Я иду по улице и вижу что-то, над чем она бы посмеялась. Слышу песню и точно знаю, что она бы сказала. Я слышу её голос в своей голове. Клянусь, иногда мне кажется, что я всё ещё могу дотянуться до неё... И я просто... я не знаю, как это остановить.

— Правда в том, что ты никогда по-настоящему не перестаёшь любить кого-то, — мягко ответила Есения. — Любовь не исчезает только потому, что исчезает тот, кого ты любишь. Ты просто... учишься жить без него.

Он посмотрел на неё почти умоляющим взглядом.

— Значит, я должен просто... тащить это всю свою оставшуюся жизнь?

— Да... Но не тащи это в одиночку. Позволь другим помочь тебе.

Слова ударили по нему сильнее, чем она предполагала. Его дыхание сбилось, а глаза вновь наполнились слезами, и он отвёл взгляд, будто стыдясь того, что она видит его таким.

— Но это моя вина... всё это моя вина.

Есения придвинулась ближе, и её руки без колебаний потянулись к его ладоням.

— Расскажешь, почему ты так думаешь?

Ливай вдохнул так, что его грудь заметно дрогнула. Его пальцы невольно сильнее сжались вокруг рук Есении.

— В тот день... — начал он тихо. — В тот день я должен был отвезти её в салон за свадебным платьем. Она сияла от счастья... Хотела, разделить этот момент со мной. — Слова выходили медленно, словно он вытаскивал их из места, которого всегда избегал. — Есения... — прошептал он, — я обещал ей. Сказал, что буду рядом. Но в последний момент работа отвлекла меня, и я убедил себя, что одно маленькое изменение в планах ничего не значит. Сказал ей ехать без меня. Сказал, что встречу её там. Она уверяла, что не против. — Он медленно вдохнул, сжимая глаза, словно готовясь к удару. — И она пошла туда совсем одна.

Был поздний вечер. Небо окрасилось в глубокий фиолетовый цвет, расчерченный мягкими облаками. Улица перед салоном ещё хранила блеск недавнего дождя, а асфальт отражал янтарное сияние витрин. Дверь открылась с тихим звоном, когда она вышла наружу, бережно держа в руках белый чехол с платьем. Она выглядела умиротворённой, погружённой в своё маленькое, личное счастье от того, что нашла то самое платье, в котором видела себя шагающей к Ливаю во время церемонии.

Она задержалась на тротуаре, поправляя чехол в руках, затем посмотрела на телефон с такой мягкостью, будто давно привыкла ждать его без тени обиды. В её взгляде не было нетерпения, только спокойное предвкушение.

— Она написала мне что-то совсем короткое, — прошептал он. — Что почти закончила. Что хочет показать мне платье. А я ответил, что скоро буду. Но я не успел.

Она дошла до пешеходного перехода, посмотрела по сторонам и шагнула вперёд.

Зелёная машина вылетела из-за угла ровно с той скоростью, с тем количеством невнимательности и несчастливой случайности, которых хватило, чтобы разрушить целую жизнь за одну секунду. Глаза водителя расширились, но времени затормозить уже не было, времени закричать у неё тоже не было, ничто не успело произойти, кроме отвратительного удара, который подбросил её в воздух. Её тело выгнулось дугой, противоречащей всем естественным движениям человеческого тела, конечности стали невесомыми, как у марионетки, у которой внезапно перерезали все нити. Белый чехол с платьем выскользнул из её руки, закружился по асфальту и улетел далеко в сторону. Он выглядел там так неправильно, так чуждо.

С глухим ударом она рухнула на землю. На мгновение всё словно замерло. А затем под её телом начала расползаться кровь, смешиваясь с лужами недавнего дождя и окрашивая их в тёмный цвет.

Люди остановились. Они стояли вокруг разрозненным кольцом, растерянные и ошеломлённые. Кто-то прикрывал рот ладонью, кто-то уже тянулся за телефоном, но ни один человек не решился подойти, присесть рядом, чтобы убедиться, что ещё можно что-то сделать, или хотя бы просто не дать ей умирать в одиночестве. Они просто стояли и смотрели на её тело, отбрасывая на неё тени, словно она уже стала частью асфальта.

Её серые глаза были открыты, расфокусированно устремлены вверх, на фиолетовое небо, которое она так любила. Они были пустыми, неподвижными и хранили ту особенную тишину, которая приходит в ту же секунду, когда сознание навсегда покидает тело. Её губы были едва приоткрыты, будто она собиралась что-то сказать или позвать кого-то по имени. Но было уже слишком поздно.

— Она умерла на месте, — прошептал он. — Полиция сказала, что она, скорее всего, ничего не почувствовала. А я почувствовал всё, Есения. Я всё почувствовал. — Его лицо исказилось от тяжести пережитого. — Если бы я только отвёз её сам, — выдавил он, — она бы не пошла одна. Она бы не оказалась там в ту самую секунду. Она была бы жива. Я должен был быть с ней. Должен был защитить её. Это моя вина. Вся моя вина!

Есения продолжала смотреть ему в глаза, и её собственный взгляд дрожал от тихого ужаса, с которым она прожила этот момент словно сквозь призму его памяти. В какой-то момент она могла бы поклясться, что воздух просто покинул её лёгкие. Вид другой себя — версии, прожившей иную жизнь, сделавшей другие выборы, мечтавшей о других вещах, той, чья судьба при иных обстоятельствах могла стать её собственной, — лежащей безжизненно в луже крови, заставил её желудок свести мучительной судорогой. Это было похоже на то, будто она стала свидетелем смерти человека, который был одновременно чужаком и частью её самой, кого она понимала до болезненной глубины, хоть никогда и не встречала.

— Ливай... — прошептала она.

Но он не закончил. Ещё нет.

— И самое ужасное? — его голос сломался. — Эти люди... они не помогли ей. Даже не попытались. Они просто смотрели. Смотрели, как растекается кровь. Наблюдали за последними секундами её жизни. Но даже несмотря на это, вина всё равно на мне. Потому что меня там не было. Я не держал её за руку. Я не был рядом в её последний вдох. Не был рядом тогда, когда это было важнее всего. А должен был. Рядом должен был быть я, а не чужие люди, которые ничего не сделали. — Его руки задрожали. — Я подвёл её. Я подвожу всех, кого люблю. Мне не следует ни с кем сближаться. Я заслуживаю одиночества.

Есения потянулась к нему, даже не успев осознать движение. Она обхватила его лицо ладонями, заставляя его встретиться с её глазами. Она чувствовала, как его дыхание дрожит у её пальцев.

— Нет, Ливай, — произнесла она тихо. — Ты не подвёл её. Ты ведь не мог знать. Ты не мог предвидеть этого.

Он покачал головой, словно не в силах принять звук её голоса.

— Есения... она была бы жива, если бы я отвёз её. Я знаю, что была бы. Знаю. Думаю об этом каждую ночь. Если бы я просто приехал за ней... если бы шёл рядом... если бы взял её за руку... если бы мы перешли ту улицу вместе...

— Хватит, — прошептала она. — Пожалуйста. Хватит причинять себе ещё больше боли, чем уже причинила тебе сама жизнь.

— Это моя вина.

— Нет, не твоя, — её голос дрогнул. — Судьба жестока, Ливай. И никогда не даёт нам выбора. В том, что случилось с ней, нет твоей вины. Я знаю, каково это, терять людей, которые, как ты думал, всегда будут в твоей жизни. Я знаю это чувство вины. Все эти «а что, если». Они не исчезают, даже когда сознание ясно понимает, что им давно пора остаться позади. Но нельзя позволять скорби врать тебе. Нельзя позволять вине рассказывать историю, которая не является правдой.

Он покачал головой, будто не веря ни одному слову.

— Тогда... тогда скажи мне, в чём правда.

— Правда в том, что ты любил её. А она любила тебя. И что ты ни в чём не виноват. Ты думаешь, что чувство вины делает тебя ответственным за случившееся, но на самом деле это всего лишь скорбь, которая прячется под маской. И сколько бы ты ни корил себя, это ничего не изменит, не вернёт её и не перепишет тот миг, который вырвал её из твоей жизни.

Он судорожно выдохнул.

— И даже если бы ты поехал с ней, — продолжила она, — мир всё равно мог бы забрать её. И это пугает меня больше всего. То, насколько всё хрупко. То, насколько хрупки мы сами.

В последовавшей тишине она почти ощутила, как две вселенные давят на узкое пространство между ними.

— Я скучаю по ней, — прошептал он. — Каждый день. Я так скучаю по ней.

— И всегда будешь скучать, — ответила Есения. — Но то, что ты скучаешь по ней, не значит, что ты подвёл её. Тоска по кому-то – это та цена, которую сердце платит за любовь.

— Тогда почему у меня такое чувство, будто я её подвёл? — его голос сорвался.

— Потому что ты очень сильно любил её, — ответила она, легонько смахивая большим пальцем слезу с его щеки. — А самая тяжёлая скорбь всегда выпадает на долю тех, кто любил по-настоящему.

Он плотно сжал губы, всматриваясь в надгробие так, будто взгляд в любое другое направление мог разрушить его изнутри.

— Все умирают, Ливай, — тихо продолжила Есения. — Когда-нибудь мы все окажемся по другую сторону. И жизнь пойдёт своим чередом, оставив нас позади.

Он натужно сглотнул.

— Я не знаю, как научиться относиться к этому так, как относишься ты.

— Научишься, — мягко сказала она. — Может, не сейчас. Может, не скоро. Но однажды ты осознаешь, что любить её не было ошибкой. Что потеря её не была твоей виной. И что боль, которую ты чувствуешь, не доказательство того, что ты подвёл. Это доказательство того, что ты любил. Некоторые вещи невозможно изменить, Ливай. С некоторой болью человек просто учится жить, потому что это единственный способ, которым сердце умеет чтить то, что было потеряно.

Он закрыл глаза, позволяя её словам проникнуть внутрь, пусть и не до конца. Боль такой глубины не поддаётся мгновенно, но со временем она всё равно начинает слушать.

Внимание Есении переключилось, когда она поймала взгляд Мелиссы. Женщина стояла неподалёку, всё ещё рядом с соседним надгробием. Всё это время она молчала с уважительной сдержанностью, а её собственная скорбь тихо притаилась рядом, словно не зная, где ещё ей позволено существовать. Это были её дочери. Две могилы. Две утраты. Ноша, которую не должен нести ни один человек.

Есения легонько сжала плечо Ливая, давая понять, что вернётся, и поднялась на ноги. Она направилась к Мелиссе, точно зная, что для этой женщины всё происходящее было намного тяжелее, чем для всех остальных.

— Знаю, вопрос глупый, — мягко начала Есения, — но... как ты держишься?

— Нормально, — коротко ответила Мелисса, хотя её голос предательски дрогнул.

Есения слегка наклонила голову, с мягким сомнением изучая её лицо. Там, в уголках глаз, блестели слёзы, которые женщина упрямо не выпускала.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросила Мелисса, пытаясь сохранить самообладание.

— Ну, потому что ты, кажется, только что сказала мне самую неубедительную ложь в истории человечества, — сухо ответила Есения.

Мелисса выдохнула так тихо и неровно, что в этом звуке смешались и попытка улыбнуться, и желание расплакаться.

— Я просто... я всё думаю, почему небеса забрали их, будто решив, что они нужны им больше, чем мне.

Есения взглянула на два надгробия.

— Ох... это ведь самый главный вопрос, не так ли? В любой вселенной. Хотела бы я, чтобы у кого-то был ответ.

— А смысл? — прошептала Мелисса. — Что толку? Их больше нет. Понимание причин не вернёт их к жизни.

— Да, но, может быть, это облегчило бы душевную боль, — ответила Есения, легонько пожав плечами. А потом заметила, что Мелиссу пробирает дрожь. — Ты вся замёрзла. Пойдём, Эйдан ждёт в машине.

Мелисса кивнула, наклонилась, и нежно поцеловала надгробие Амаи. Потом подошла к Ливаю, протягивая ему руку. Он молча принял её, и они вдвоём приблизились к могиле Есении. На мгновение замерли, коснувшись холодной каменной поверхности в безмолвном, личном жесте прощания.

Лишь после этого они отошли.

— Ты идёшь? — мягко спросила Мелисса, когда они с Ливаем двинулись по дорожке.

— Да, да, я сейчас, — ответила Есения, всё ещё стоя возле могилы Амаи.

Мелисса кивнула и вместе с Ливаем продолжила путь.

Кладбище стало совсем тихим. Она опустилась на колени перед надгробием Амаи из этого мира, проводя кончиками пальцев по выгравированным буквам. Камень оказался холоднее воздуха, холоднее, чем она ожидала.

— Я не знаю, как жить в мире, в котором нет тебя, Амая, — прошептала она.

И снова на неё опустилось сомнение, такое же ледяное, как ночной холод. Правильно ли она поступила, решив остаться здесь? Во вселенной, которая ей не принадлежала? Среди людей, которые любили ту её версию, которой она не была уверена, что когда-нибудь сможет стать? Среди призраков, которые не имели к ней никакого отношения, но все же ранили так, словно были её собственными? Выбрала ли она странный путь исцеления или просто другую форму утраты и скорби?

Она не знала.

И, стоя перед двумя могилами, не принадлежавшими ей, но вырезавшими в её душе свой собственный след, она впервые испугалась того, что случится, когда она наконец найдёт ответы на эти вопросы.