Глава 9. Надежда - единственное, что сильнее страха.

Поводок снова дёрнул её за руку. Бубу целеустремлённо вышагивал вперёд, его уши пружинили, пока он тащил её к симметричному клочку травы, словно отмеренному линейкой.

— То самое место, полагаю? — пробормотала Есения себе под нос.

Пёс остановился, презрительно обнюхал газон, и с новой решимостью зашагал дальше. Приговор вынесен. Не подходит.

— ... но не дотягивает до твоих высоких стандартов. Поняла, — вздохнула она и отпустила поводок до удобной длины.

Мелисса молча шла рядом, скрестив руки на груди и защищаясь от прохлады. Взгляд её скользил по треснувшему бордюру, влажным живым изгородям, гравию на подъездных дорожках, где садовые гномы стояли на страже с кривыми улыбками. Район казался странно тихим. Ни детских криков, ни далёкого гула газонокосилок, ни приглушённого шума радио или телевизоров из открытых окон. Только стук когтей Бубу о тротуар да тихий шёпот листвы.

Низкие, набухшие облака повисли над ними, словно размазанный угольный потолок. И вдруг где-то глубоко в груди Есении, под слоем скорби, под тщательно выстроенной онемелостью, что-то шевельнулось. Что-то похожее на некий проблеск, на медленное, хрупкое набухание грудной клетки.

Надежда.

Есения замерла на полушаге, ошеломлённая этим чуждым ощущением. На мгновение оно согрело её своим маленьким, недосягаемым мерцанием где-то глубоко внутри. Что-то в ней искрилось, бушевало, и жаждало быть увиденным. Это было похоже на движение к единственной свече во тьме. Это было чем-то необходимым. И пугающим. Она вновь загнала это чувство вглубь сердца, туда, где умирали все прекрасные вещи, где чернильное чувство вины и воспоминания о слишком многих похоронах отравляли их и превращали в страх. Так было безопаснее и привычнее.

— Облака такие серые, — вдруг сказала Мелисса, вскинув лицо к небу. — Но, думаю, дождя сегодня не будет.

Есения тоже подняла глаза, но промолчала. В голове всё ещё спорили другие мысли.

— Знаешь, когда Амая и твоя... ну, другая ты, — голос Мелиссы стал каким-то дрейфующим, полузатерянным в воспоминаниях, — когда вы были детьми, гром вас ужасно пугал, — продолжила она с тоскливой улыбкой. — Стоило только небу загрохотать, вы обе забирались под кровать, сворачивались клубком, как котята в одеяльном домике. Амая всегда делала вид, что ей не страшно. Но она боялась. Ох, ты бы видела, как её трясло.

Есения едва сдержала дрожащий смешок.

— В моём мире... она никогда не боялась грома. Делала вид, что он её утомляет. Но всё равно обнимала меня, закрывала словно щитом. И, конечно же, жутко дразнила, называла малышкой за то, что я вздрагивала, но никогда меня не отпустила.

Мелисса мягко кивнула.

— У вас всегда была особая связь. Наверное, это константа в любой Вселенной.

— Наверное, — отозвалась Есения и задержала взгляд на горизонте, где тучи казались гуще. — Я постоянно думаю о ней, — призналась она после паузы. — О моей Амае. Она единственный человек, кто у меня там остался. И даже это... рушится. Она слишком много пьёт. Исчезает по кусочкам.

Мелисса незаметно сбавила шаг.

— Она как-то спросила меня, думаю ли я, что она всё ещё достойна любви. Я не знала, что ответить, — горло Есении снова сжало. — Сказала только, что буду любить её всегда. И я любила. Люблю. Даже когда находила её без сознания на полу и не знала, дышит ли она. Даже когда все эти бутылки изменили её лицо, голос... и порой делали её злой.

Она замолчала, утонув в воспоминаниях. Мелисса даже не и думала её торопить.

— Она пытается это скрыть, — наконец продолжила Есения. — Говорит, что всё в порядке. Шутит. Иногда переливает алкоголь в банки из-под газировки. Но я всё равно это замечаю. И каждый раз, когда смотрю на неё, я вижу, как алкоголь отнимает у неё всё больше и больше. И я... я просто в ужасе. Потому что когда её не станет... если она умрёт, прежде чем я смогу вытащить её из этого... у меня никого не останется. Я буду абсолютно одна. — В её голосе звучала такая боль, будто она уже оплакивала свою Амаю, хотя та ещё была жива. — В моём мире она потеряла дочь. Малышке Саре было всего несколько недель, и она была для Амаи буквально всем. И теперь она пьёт так, будто это единственный способ выжить. Но знаешь... жить-то она больше не хочет. И честно? Я думаю, что алкоголь для неё... это не просто способ побега из реальности. Я думаю, это её самоубийство, только растянутое во времени.

Никто из них не произнёс ни слова. Даже Бубу замер, словно уловив тяжесть в воздухе.

И тогда вкралась непрошеная и ядовитая мысль:

Что я здесь делаю?

Выгуливает собаку, которая ей не принадлежит. Рассказывает истории женщине, которая любила ту другую её версию, которой она не была. Живёт в доме, где тени не совпадают с воспоминаниями. Эта жизнь, которая пахла почти как её собственная, но стоило ей моргнуть, как она исчезала.

Правильно ли я поступила?

Что осталась. Что вплела себя в эту Вселенную, эту временную линию, эту семью, этот отголосок того, что когда-то могло принадлежать ей в другом мире.

Или я заняла чужое место... и начинаю слишком сильно это любить?

В груди снова шевельнулось. Лёгкое дрожание за рёбрами. Это не была скорбь, и не вина, даже не холод. Это всё ещё была... надежда. Это тихое, невыносимое нечто.

Люди любят говорить: «Надежда — единственное, что сильнее страха», словно это что-то хорошее, словно надежда — благородный факел, проносящий тебя через тьму. Однако никто не говорит, что надежда не просто несёт тебя. Она тащит. Тащит к будущему, которого не существует, к людям, которые не останутся, к версиям тебя, которыми ты никогда не станешь. Надежда разорвёт тебя сильнее, чем страх, потому что страх удерживает на месте, а надежда заставляет бежать к обрыву с распростёртыми объятиями.

И за это она её ненавидела.

— Бубу, — терпение Есении истончалось. — Если ты соизволишь справить нужду в этом столетии, то будет чудесно. Я бы с радостью вернулась домой, где есть еда и чай.

Пёс задумчиво обнюхал землю, а затем наконец выбрал клочок травы, соответствующий его элитным критериям, решив благословить его частичкой себя.

Мелисса тихо рассмеялась, разрушая тягостную тишину:

— Изящный красавец.

Есения выдохнула. Уставшая улыбка едва тронула уголки её губ.

— Ага, и он явно это знает.

Когда они вернулись домой, серые тучи уже рассеялись. Есения медленно открыла дверь, почти ожидая пустоты, к которой она уже давно привыкла, однако внутри дом дышал и излучал тепло. Там было это тихое гудение домашнего покоя, а на кухне слышался приглушённый разговор между Кейтлин и Сарой, и чем бы они там ни занимались, пахло это очень вкусно.

Есения на мгновение замерла. Это была не её жизнь. Но в тот момент... казалось, что она могла бы ею стать.

И снова. Это глупое, опасное трепетание в груди.

Надежда.

Мелисса ушла мыть лапы Бубу, а Есения осталась в дверях кухни, позволяя себе пока что оставаться невидимой. Кухня светилась обжитым уютом, тёплый свет разливался по полу, отражаясь от старых потёртостей, следов обуви и блестящей наклейки, которую когда-то так и не удалось полностью отодрать.

И всего на минуту Есения позволила себе просто слушать.

— Сара, мы ещё даже не позавтракали, — голос Кейтлин звучал терпеливо, тем самым терпением, которое рождается только от усталости. — Мороженое можно будет позже.

Ей ответил тихий стон протеста, за которым последовало какое-то звяканье. Вероятно, звук от вилки, которую уронили специально для пущего эффекта.

— Но никто же не узнает! — прозвучал маленький возмущённый голосок бунтаря.

Уголки губ Есении дрогнули. Этот голосок кольнул что-то нежное внутри. Это как услышать колыбельную, о которой ты не знал, что скучаешь. От этого было тепло, но в то же время больно, как и от всего хорошего, что происходило сейчас. Словно сама жизнь решила жестоко подшутить, подарив ей ещё одну Сару, ещё один шанс, будто бы не помня, что её собственная Сара умерла.

— Меня немного беспокоит, что ты считаешь меня сообщницей в своих преступлениях, когда я нянькаюсь с тобой, — сухо подметила Кейтлин.

Есения могла представить себе всё происходящее, даже не переступая порог: Кейтлин с приподнятой бровью и губами, сражающимися с ухмылкой, Сара же — с упрямо надутыми щёчками, но не в знак поражения, а в знак эскалации. Можно было услышать, как крутятся шестерёнки в её крошечной головке, обдумывая очередной ход.

Однако ещё на несколько секунд она позволила себе остаться на том же месте, наблюдая за жизнью, которая выглядела так, будто принадлежала ей. Параллельное тепло. Дом, стены которого не впитывали её горе. Ребёнок, который улыбался ей так, будто она всегда была рядом.

— Значит, ты проводишь со мной время не просто потому, что любишь меня? — в голосе Сары дрогнули нотки искусной невинности. Её секретное оружие.

— Как раз потому что люблю, я и не позволяю тебе есть мороженое с утра, — ответила Кейтлин, и по звуку Есения поняла, что детские щёки на миг оказались мило сжаты между взрослыми пальцами.

— Фу, ненавижу это, — простонала малышка.

— Говоришь так, а сама позволяешь мне это делать снова и снова.

Небольшая пауза. Затем прозвучала угроза, полная высокомерного вызова:

— Тогда я пойду найду Есению, — заявила Сара. — С ней будет весело.

Есения улыбнулась и снова ощутила то едва заметное, болезненное дрожание в груди. Чувство принадлежности, пусть и обманчивое.

Она наконец вошла в кухню.

— Искать меня не придётся. Я уже здесь.

— Тётя Есения! — Сара ахнула с размахом шекспировской наследницы. — Можно пойти в парк поесть мороженого? — В её вопросе не было ни капли сомнения, ни малейшего ожидания отказа. Только полное, сияющее доверие.

Есения приложила руку к подбородку, словно раздумывала.

— Это потрясающая идея, — кивнула она и повернулась к Кейтлин. — Можно нам пойти?

— Нет, — спокойно отрезала та, не поднимая глаз от сковороды.

— Но почему-у-у? — протянула Есения, надув губы ровно настолько, чтобы стать зеркальным отражением Сары. — Мы обе хотим мороженого. А это большинство голосов.

— Потому что сначала вам обеим нужно нормально позавтракать, — ответила Кейтлин, по-прежнему спокойно и раздражающе рационально, словно мать, отмахивающаяся от комаров.

— В тебе ни капли веселья, — буркнула Есения, скрестив руки на груди, словно ребёнок, знающий, что он проигрывает.

— Ты поощряешь сахарный бунт, — сухо заметила Кейтлин, переворачивая что-то на сковородке. — Это делает тебя сообщницей, знаешь?

— Я предпочитаю термин «со-лидер».

— Подающий ужасный пример, — добавила Кейтлин, осуждающе ткнув в неё лопаточкой. — Ни парка, ни мороженого, пока обе не позавтракаете.

В этот момент в кухню вошла Мелисса и рассмеялась, услышав конец их перепалки.

— Я помогу Кейтлин с завтраком, так что всё будет быстро. А уже потом парк и мороженое. Договорились?

— Ура! — Сара победно вскинула кулачки.

— Есения, — почти между делом спросила Мелисса, — мне спросить у Ливая, хочет ли он пойти с нами?

Комната будто сузилась и начала давить.

— Ну да... почему бы нет, — ответила Есения после заминки.

— Хотя не знаю, сможет ли он. Он же устраивает ежегодный Гала-вечер, — в голосе Мелиссы звучала гордость, почти материнская. — А это гора логистики и подготовки. Но я ему позвоню.

Есения удивлённо моргнула:

— Гала-вечер? Он устраивает его?

— Да. Он довольно значимая фигура в нашей Ирландии, — кивнула Мелисса. — Даже после успеха со своими технологиями за границей он вернулся. Сказал, что его дом здесь. Он всегда был... ну, знаешь, привязан к этому месту? Этот Гала собирает средства в фонд, а дальше помощь уходит туда, где она нужна. И знаешь что? — улыбнулась она. — Все его за это обожают. Говорят, он просто Богом посланный.

Есению передёрнуло. Богом посланный. Слишком похоже на пророчество. Или на насмешку.

— Может, пусть лучше работает, — тихо сказала Кейтлин, по-прежнему глядя на сковороду. — Может, ему это нужно. Потому что депрессия... — она замялась, наблюдая, как подрумяниваются блины. — Это как рак для его души. Забирает всё без жалости и остатка.

Есения оперлась о столешницу, чувствуя холод посреди домашнего тепла. Она взяла полотенце и начала теребить его пальцами.

— Ох, ну... звучит как уважительная причина не идти с нами. И удобное оправдание, чтобы избегать меня.

— Ты о чём? — Мелисса обернулась.

— Я о том, что... — Есения пожала плечами, по-прежнему ни на кого не глядя. — Он держится на расстоянии со мной. И я не знаю, сделала ли я что-то не так или сказала что-то не то, или он просто понял, что я не та версия меня, которая ему нужна.

Кейтлин промолчала, но её взгляд метнулся в её сторону, и она задалась вопросом: было ли храбростью со стороны Есении остаться и попытаться стать той "нужной" версией? Или это было для неё просто одним из способов избежать реальность?

— Люди всегда реагируют по-разному, — мягко сказала Мелисса. — Иногда, когда чувствуешь что-то неожиданное, это выбивает тебя из колеи.

— Есения, — наконец заговорила Кейтлин, — поверь мне, он избегает тебя не потому, что ты сделала или сказала что-то не то.

— Да, знаю, — едва слышно ответила она. — Но всё равно больно, даже если я и понимаю его поведение.

Сара молча водила пальцем по капельке сиропа на тарелке. Есения протянула руку и убрала выбившуюся прядь с её лица, хотя она и не мешала.

— Знаете, — заговорила она снова, но уже тише, — я чувствую, будто ворую жизнь, которая мне не принадлежит. Будто вошла в чью-то чужую историю где-то на полпути и просто... начала притворяться главной героиней.

Никто не перебивал её.

Она оглядела кухню. Часы над плитой, которые тикали слишком медленно. Маленький календарь с наклейками. Кейтлин, двигавшаяся в пространстве, словно по мышечной памяти.

— Я не выросла здесь, — продолжала Есения. — Не помогала воспитывать Сару. Не была рядом в худшие дни Кейтлин. Не разделяла радость Мелиссы и Амаи. Не была частью воспоминаний Ливая. Я не создавала ничего из этого. — Она подняла глаза, блестящие от сдержанных слёз боли. — Но я хочу. Я хочу эту жизнь. Я хочу быть частью этого. Я хочу принадлежать этому месту. И, наверное, именно это страшнее всего.

Мелисса взяла её за руку.

— Ну, может, само это желание... уже что-то значит. Может, это начало.

Есения не нашла, что ответить на это. Лишь кивнула и позволила себе остаться в этой тёплой кухне, полной призраков и новых шансов, где сердце снова предательски вспыхивало самым опасным чувством из всех возможных.

Надеждой.