Глава 4. Почему мир должен быть таким несправедливым?

Есения.

Я люблю тебя.

Горжусь тобой, доченька.

Это не твоя вина.

Прости.

Вернись.

Всё хорошо.

Ты будешь сиять.

Я не хотел.

Пожалуйста.

Это твоя вина.

Пожалуйста.

Ты важна мне.

Она такая маленькая.

Всё будет хорошо.

Мы любим тебя.

Я буду скучать.

Мне очень жаль.

Пожалуйста.

Нам не хватило времени.

Ты справишься.

Он не виноват.

Мне не больно.

Я верю в тебя.

Теперь я понимаю.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Пойми.

Ты мой лучший друг.

Я виноват.

В последние годы сны Есении истончились до чего-то призрачного. Ни образов, ни ощущений, лишь тишина, выкрашенная в оттенки серого, будто её подсознание стало таким же ломким и измученным, как и душа.

Но этой ночью что-то меняется, её сознание дрейфует.

Сначала приходят голоса, просачиваясь сквозь тишину, словно полузабытая мелодия, и это не слова, а ощущения, как давление где-то под рёбрами. Она не могла их чётко разглядеть. Их лица размыты, как отпечатки на запотевшем стекле, но она знает, что это они. Чувствует всем нутром. Мёртвые. Те, кого она любила. Они здесь. Не телом, но сущностью.

Мир вокруг превратился в зеркальный лабиринт. Она чувствовала себя в ловушке, ступая босиком по битому стеклу и постоянно врезаясь в какие-то невидимые стены. Искажённые отражения дрожали, мерцали, словно дразня её. Каждый поворот обещал выход, она ускоряла шаг, но коридоры снова и снова сворачивались в себе и возвращали её на то же место.

И вдруг... вспышка. Очертание. В конце длинного коридора из стекла и теней вырисовывается силуэт. Мужчина. Высокий. Узнаваемый, как биение собственного сердца. Ливай. Она бросается вперёд. Гул босых шагов эхом раскалывает пространство. Дыхание застревает на острие надежды. Но как раз когда она думает, что настигла его, он ускользает в боковой проход и исчезает.

Силуэт меняется. Теперь это женщина. Мама. Есения судорожно выдыхает и бросается вперёд, ещё отчаяннее. Но снова, как раз в тот момент, когда её пальцы касаются воздуха там, где должно было быть плечо, фигура растворяется.

Словно ловишь тени, всегда оставаясь на шаг позади. Погоня без конца и без надежды.

И тут... звук.

Сначала тихий, едва различимый сквозь тишину сна. И всё же отчётливо слышимый. Пронзительный, хрупкий и надрывной плач младенца. Она тут же замерла, затаив дыхание, словно дышать было чем-то запретным.

Ещё один плач. Протяжнее и ближе.

Он разрезает зеркальный зал, как игла режет шёлк, и внезапно всё вокруг неё начинает рябить. Стекло вибрирует. Тени отступают, будто засасываемые в чёрную дыру. Взгляд плывёт. Лабиринт начинает крениться, как театральная декорация, сошедшая с петель.

Она поворачивается на звук, и теперь её сердце колотится с другой силой. Первобытной. Защитной.

Малышка Сара... Где же она?

Она кружится на месте, дезориентированная. Лабиринт искажается. По зеркалам расползаются трещины, словно жилки. Ливай исчез. Мама тоже. Остался только страшно реальный звук.

И когда крик достигает апогея и становится почти невыносимым...

Ещё не время.

Проснись.

Её глаза распахиваются. Кожа влажная и липкая. Сердце сбилось с ритма, будто оступилось. Тошнотворный, горький осадок сна ощущался как удар ножом в самое мягкое место.

— Амая...

Она откинула одеяло и позвала снова, на этот раз громче, но слово растворилось в пустоте. Она прошла по коридору в комнату сестры, где утренний свет падал на кровать, превращая хаотично парящие в пространстве пылинки в медленное золото. Пусто. Ванная была пуста, на кухне лишь слабо гудел холодильник, а задний двор не дал ей ничего, кроме сырого воздуха.

— Амая?

Дом был слишком тихим. После всего, что они сказали друг другу прошлой ночью... Амая так и не вернулась.

— Чёрт.

Она едва не запуталась в собственных ногах, спеша к телефону. Один звонок. Второй. Голосовая почта. Опять. И снова. Амая не ответила ни на первый, ни даже на десятый звонок.

— Чёрт, Амая. Ответь, прошу, — взмолилась она, оставляя голосовое сообщение после очередного звукового сигнала. — Прошу тебя, Амая. Хотя бы напиши, что с тобой всё в порядке. Пожалуйста, Амая.

Колени подогнулись, и она осела на матрас, уставившись в потолок, будто тот мог подать знак. Пальцы нащупали ободранную кожу вокруг ногтей, и она машинально начала ковырять. Старая, нервная привычка, за которую её всегда ругали и мама, и сестра.

— Ох, Боже... — прошептала она, понимая, что не знает, что делать. — Что же мне делать?

Короткий «бип» эхом рассёк ужасающую тишину комнаты.

Амая {05:43}Я на кладбище.

Этого короткого сообщения было более чем достаточно. Есения уже была на ногах, ещё до того, как мысль успела сформировать. И ей было всё равно, что волосы растрёпаны, а рубашка надета наизнанку. Ключи, телефон, дверь, прохладный воздух в лицо. Всё, что имело значение, — это сообщение. Только направление, которое оно ей давало.

Небо было цвета свинца, и город только начинал просыпаться. Она даже не помнила, как доехала. Помнила только шипящий звук шин, рассекающих мокрый асфальт, и громкую боль, нарастающую в груди с каждым преодолённым кварталом. Пальцы сжимали руль до побелевших костяшек.

Она припарковалась криво и даже не потрудилась поставить машину на сигнализацию. Кладбище встретило её тишиной раннего утра. Она шлёпала по лужам, увиливая от дождевых червей, роившихся там. Булыжные дорожки, которые плелись вокруг церковного двора, были скользкими, а воздух был пропитан запахом кладбища, мха, влажных камней и чего-то древнего, скрытого глубже.

У самого дальнего края под покосившейся ветвью ивы сидела одинокая фигура с низко натянутым капюшоном. Амая приподняла голову, когда Есения приблизилась, однако выражение её лица не изменилось. Глаза покрасневшие, но сухие и истощённые. Будто она выплакалась до пустоты ещё много часов назад. Она выглядела... неподвижной. Такой, каким бывает горе, когда оно не кричит и не истерит, а только опустошает.

Старшая Крейвен повернулась обратно к могилам и без слов похлопала по место рядом с собой. И Есения приняла приглашение, опустилась на холодную мокрую траву, тоже ничего не сказав.

Два надгробия. Бок о бок. Одно принадлежало крошечному человечку, который не успел оставить след в этом мире. Другое — с именем той, кто вытащил из тьмы не одну потерянную и сбитую с пути душу.

Сёстры молчали. То ли недолго, то ли целую вечность. Время для них не имело значения, когда они были вместе. Им было совершенно безразлично, сколько раз секундная стрелка обрисовывала круг по циферблату. Важно лишь тепло плеча к плечу, ровным ритм дыхания рядом, и то, как мир продолжал свой бег, а они оставались на месте.

Со временем Амая уложила голову на плечо Есении, и вместе с этим движением из её глубины вырвался долгий, пустотелый выдох, звучавший как капитуляция.

— Спасибо, что присматривала за ними, — прозвучал тихий, хриплый голос, исцарапанный холодом.

— Не нужно благодарить меня за это, — так же вполголоса ответила Есения. Её дыхание, клубясь в утреннем воздухе, казалось хрупким призраком тепла.

Было холодно, но присутствие Есении окутывало Амаю, как старый любимый плед, даря ей ощущение безопасности. Она прикрыла глаза лишь на миг, позволяя этому теплу глубоко проникнуть в кости. Было что-то в том, как устойчиво и непоколебимо держалась Есения. И это заставило старшую Крейвен верить, что мир не мог закончиться, пока рядом была её сильная маленькая сестра.

— Что ж... э-э... ты... здесь... — младшая Крейвен замялась, подбирая правильную форму для своего вопроса. — Что чувствуешь по этому поводу?

Амая приподняла бровь:

— Опять пытаешься сыграть со мной в психотерапевта?

— Нет, — выдохнула Есения. — Я спрашиваю, как твоя младшая сестра. Как ты себя чувствуешь?

На секунду Амая будто хотела уйти от ответа. Это было рефлексом, инстинктом. Несколько месяцев назад, может, даже недель, она бы заперлась, воздвигла стены в отчаянном акте самозащиты. Проглотила бы ответ целиком и ушла. Но сегодня было иначе. Может, дело в этой тишине. Может, в том, что за ними наблюдали могилы. А может, в том, как Есения задала вопрос: без навязывания, без нажима, просто... спросила.

— Чувствую себя виноватой, — призналась она.

— Виноватой? — взгляд Есении метнулся в её сторону, выискивая в профиле сестры какую-нибудь трещинку, какой-нибудь знак, подсказку.

— Да. За то, что не была здесь всё это время.

Затем она потянулась ближе и прижалась к тёплому изгибу шеи сестры, словно боясь отпустить её и утонуть. Выдохнула неровно, носом задевая ключицу. Младшая Крейвен знала этот жест наизусть. Понимала, что Амая рушится под маской и в этот раз не притворяется иначе. Она ощущала её стыд, даже не глядя.

— Всё хорошо, — прошептала Есения, обнимая её без колебаний. — Ты просто... не была готова. Сложно сидеть тут, смотреть на эти холодные куски камней, представляя, какой могла бы быть жизнь. Поверь, я знаю, как легко провалиться в эту кроличью нору.

Внезапно Амая отпрянула, уткнулась лицом в ладони и замотала головой, будто могла изгнать мысли силой воли. Но напряжение в её плечах выдавало её. Она была напряжена, оборонительна, до ужаса боявшаяся того, что может почувствовать дальше. Есения сжала челюсть. Боже, как же ей хотелось, чтобы сестра поняла, что говорить о боли и страданиях — не слабость. Это единственный путь, чтобы их принять и преодолеть их.

Есения решительно протянула руки и снова прижала сестру к себе. Амая не сопротивлялась. Она растаяла в её объятиях, как ребёнок, свернувшись калачиком, вновь прижавшись лицом в ту же ямку у шеи. Её пальцы вцепились в воротник пальто с такой силой, что начали ныть, но она не разжала их. Не могла. Отпустить прямо сейчас было бы ещё больнее.

— Не сдерживай себя, — прошептала Есения. — Я знаю, тебе больно. Пожалуйста, не запирай всё внутри. Выпусти. Нельзя продолжать замыкать эту боль, она тебя погубит.

— Я-я н-не могу... — Слова ощущались, как осколки стекла в горле. — Я не х-хочу чувствовать это всё. Я не знаю, к-как пережить все эт-и э-эм-моции...

— Можешь. Ты ведь уже пережила их и переживаешь их прямо сейчас, — голос Есении был твёрдым и полным любви. — И у тебя есть я, помнишь? Тебе не нужно переживать это в одиночку. Я помогу тебе это вынести, ладно? Мы пойдём по одному шагу за раз. Только... не отталкивай меня. Не запирай всё внутри. Можешь попробовать? Не ради меня, конечно, а ради себя.

Ответа не последовало. По крайней мере, не в словах. Он был в том, как Амая крепче и отчаяннее сжала её, словно боялась, что, отпустив, рухнет в бездонную пустоту. Рыдания теперь вырывались сами собой, сотрясая её тело судорожными, дрожащими волнами. Каждая волна била по Есении, как плеть по голой коже. Эта боль была странной, ведь приходилось смотреть, как ломается тот, кого любишь, понимая, что ему необходимо сломаться, но всё же желая удержать его целым. Боль была не её... но, Боже, как же ей было больно.

Спустя какое-то время Амая немного отстранилась. Её лицо раскраснелось, щёки покрылись пятнами, глаза остекленели, но за ними танцевал проблеск света.

— Как... — хрипло прошептала она, пытаясь улыбнуться сквозь этот хаос, — как ты умудряешься заставить меня почувствовать себя лучше, даже когда доводишь до слёз? — В её голосе прозвучала слабая, но ощутимая нотка юмора, что было явной попыткой снять напряжение, повисшее в воздухе между ними.

— Сестринская магия, — улыбнулась Есения, трепетно проводя подушечкой большого пальца по заплаканной щеке сестры.

На губах Амаи возникла маленькая, кривая усмешка.

— Есения?

— Мм?

— Ты самая лучшая сестра во всём мире.

Есения тут же замотала головой.

— Такого не может быть. Потому что у меня самая лучшая сестра в мире.

И в тот самый момент утро перестало казаться таким ледяным. Могилы вокруг перестали быть такими тяжёлыми. Не тогда, когда они были друг у друга.

— Не спорь, малявка, — закатила глаза Амая, теперь уже сама утирая собственные слёзы. — Ты лучшая. И... знаешь... ты была бы самой лучшей тётей во всём мире.

Есения тихо выдохнула, с лёгкой, грустной усмешкой вновь смотря на одно из надгробий.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, все дети любят мультики, верно? А учитывая твою одержимость Диснеем, думаю, вы с ней сразу бы создали по-настоящему мощную особенную связь благодаря этому. К тому же, тебя бы наконец-то хоть кто-то поддерживал на вечере кино, когда дело доходило бы до выбора, что посмотреть. О! И вкусняшки! Ну это очевидно.

— Да! — воскликнула Есения, и в её голосе снова вспыхнул свет. На миг всё стало как раньше, когда они могли перескакивать от печали к шуткам без предупреждения, когда в их мире ещё хватало места и для того, и для другого. — Вечер кино не может пройти без вкусняшек!

— Э-э, — пожала плечами Амая. — Вообще-то может. Если под рукой есть ящик пива. Но поскольку она не могла бы примкнуть ко мне в этом занятии довольно долгое время, она бы точно была в твоей команде вкусняшек. Без сомнений.

— У тебя довольно веские доводы.

— Мама бы тоже баловала её вкусняшками, — тихо произнесла Амая. — Как думаешь... они вместе? Где бы они ни были?

— Не знаю, — ответила Есения, глядя на два надгробия. — Может... они вернулись сюда. Переродились. Как-то.

— Реинкарнация? Думаешь, души возвращаются?

Есения понурила голову:

— Я не знаю.

— И это самое паршивое, не правда ли? Никто не знает, что происходит после того, как мы...

— Когда-нибудь мы узнаем, — младшая Крейвен поморщилась от собственной мысли. — Только рассказать друг другу не сможем. Но, как бы то ни было... я надеюсь, что у них всё хорошо. Они не мучаются, мучаемся лишь мы.

Амая тяжело выдохнула.

— Слушай... — начала она, но замялась. — Я... я чувствую себя такой идиоткой, если честно.

Есения повернулась к ней целиком, мгновенно насторожившись.

— Я позволила своим эмоциям взять верх. Вчера... я не имела в виду то, что говорила. Я даже не подумала, как ты могла себя чувствовать в этот момент. Господи, я чувствую себя ужасно глупо. Но, пожалуйста, поверь! Твои чувства для меня важны. Правда важны. Я... я очень жалею. Прости меня.

— Нет, нет, не нужно просить прощения, — сразу же ответила младшая Крейвен. — Я понимаю, почему ты так себя чувствовала. Если бы мы поменялись местами, я бы, наверное, чувствовала то же самое. Я лишь... очень надеюсь, что с этого момента ты перестанешь меня отталкивать. Потому что это... это очень больно.

Амая опустила взгляд, и по её лицу прокатилась волна стыда.

— Прости меня, пожалуйста.

— Да куда ж я денусь? — Есения обняла её, целуя в макушку.

— Спасибо... — старшая Крейвен крепко вцепилась в неё. — Спасибо, что продолжаешь бороться. За нас двоих.

— И всегда буду, — прошептала Есения в ответ. Она помедлила, а затем позволила следующей мысли всплыть на поверхность. — Э-э, Амая... я хочу к Ливаю, если ты не против?

Амая посмотрела на неё опухшими, полными печали глазами и подарила ей самую тёплую и понимающую улыбку:

— Можно пойти с тобой?

— Я бы очень этого хотела.

По очереди они поцеловали ледяную поверхность надгробий в тихом жесте любви и скорби и двинулись в противоположную сторону кладбища. Плечом к плечу, без слов, однако в них и не было необходимости.

— Поверить не могу, что прошло уже два года, — пробормотала старшая Крейвен, когда они подошли к последней могиле.

— А кажется, что больше.

Есения вспоминала. Она просто позволила воспоминаниям прийти.

Они поднялись, как призраки из холодной земли, обвили её рёбра и потянули назад во времени. Первым всплыло его лицо. Вечно нахмуренное, вечно подозрительное, вечно скептичное... кроме как с ней. С ней он смягчался. Это вечное птичье гнездо из волос, которые он никогда не расчёсывал, за что она бесконечно его дразнила, но втайне обожала. Грозилась отрезать их во сне. Он однажды осмелился бросить ей вызов. Она так и не сделала этого.

Она всё ещё могла видеть ту редкую улыбку, которую он приберегал только для неё, кривую и неуверенную, но каким-то образом полную света. Его руки, грубые и мозолистые от многих лет работы в лаборатории, всегда были странно благоговейными, когда они касались её. Она помнила, как он впервые осмелился взять её за руку. Это было неуклюже, слишком много пота и слишком мало смелости, но она клялась, что почувствовала статический разряд между их ладонями.

Она помнила, как он вечно перекармливал её, подталкивал тарелки через стол, настаивая: «Просто попробуй вот это, а потом это. Ох, и обязательно это!». Он был убеждён, что счастье живёт в еде. Его глаза загорались, когда ей что-то нравилось. Будто это было его призванием, будто вкусно накормить её — значит доказать, что мир может всё ещё быть хорошим.

Она помнила, как он, наконец, после многих лет, раскрыл своё тщательно охраняемое сердце и рассказал ей о своей семье: о своих родителях, которых давно уже нет, и о старшем брате, который совсем свихнулся. Он не смотрел на неё, когда говорил. Его взгляд был намертво прикован к его рукам, будто он пытался спрятать от неё свои глаза. Она ничего тогда не сказала. Просто крепко обняла его.

И она помнила тихую, безмолвную радость от того, что они просто были, ничего не делая, будучи никем, просто два человека, живущие в одном пространстве, дышащие одним воздухом.

Но хорошие воспоминания никогда не приходят в одиночку. Другие тоже ворвались внутрь. Самые последние.

Тот звонок. Его слабый и напряжённый голос. Звук ключей, выскользнувших из её пальцев, когда она рванула к двери. Как её живот сжался в ледяной ком, пока она неслась сквозь красные сигналы светофоров.

А потом... лаборатория. Пол. Кровь. Так много крови, что невозможно было поверить, что человек сможет выжить. Пуля, прошедшая насквозь. Паническое, рваное дыхание. Его дрожащая рука, тянущаяся к её. Его слёзы. Её слёзы. Отчаяние. Надежда.

Скорость, с которой она гнала машину в больницу. Её голос, дрожащий от ужаса, когда она кричала ему не засыпать, не закрывать глаза, и умоляла остаться с ней ещё хоть немного. То, как он смотрел на неё тогда. Боль в его голосе, когда он прошептал «я люблю тебя» в первый и последний раз. Агония, когда его тело обмякло в сиденье, и веки закрылись. Тошнотворное осознание, что она не успела. Не смогла.

Прошло два года, А чувствуется, будто это было вчера и одновременно, как будто уже прошла целая жизнь.

Амая бесшумно подошла сзади и обняла сестру, словно накрыв тёплым одеялом. Осторожно опустила подбородок на её плечо, возвращая в реальность.

— Он не заслуживал умирать, — прошептала младшая Крейвен. — Не такой смертью. Не так рано. — Её горло сжалось. — Ему было всего тридцать два. Он должен быть здесь. Дышать. Процветать. Как, чёрт возьми, у такого, как он, может не быть счастливого конца?

Амая лишь сильнее сжала её.

— Может, он получил счастливый конец в другой жизни? — сказала она тихо. — Если, конечно, души действительно возвращаются. Или... может, он обрёл свой счастливый конец в другой Вселенной, хм?

— В Мультивселенной? — слабо фыркнула Есения.

— А что? — пожала плечами Амая. — Он ведь в неё верил.

— Да, верил, — прошептала Есения. — Если бы у него было больше времени, он бы, наверное, нашёл способ доказать её существование.

— Да, я тоже так думаю.

Грудь младшей Крейвен сдавило, как будто сердце стало слишком большим, чтобы вместиться в неё. Она повернулась к сестре, её глаза красные.

— Почему мир должен быть таким несправедливым?

— Я задаю себе тот же чёртов вопрос каждый день, — пожала плечами Амая. — А знаешь, о чём ещё я себя спрашиваю? Что, если... это наша судьба?

— В каком смысле?

— Что, если нам суждено терять всех, кого мы любим? Что, если... звёздами предначертано, что мы проживём эту жизнь только вдвоём? В конце концов, мы ведь легендарный дуэт Крейвен.

— Ох... — Есения моргнула, эта мысль застала её врасплох. — Я очень надеюсь, что ты ошибаешься. Но даже если нет... — она взяла Амаю за руку и крепко сжала. — Я рада, что мне суждено провести эту жизнь именно с тобой.

— Я тоже.

На этот раз старшая Крейвен притянула сестру к себе, заключив её в объятия, словно она нечто драгоценное. Они стояли долго. Две фигуры, сплетённые в тихой скорби слишком многих прощаний.

И тогда, шёпотом, тише шелеста деревьев, Есения произнесла ей на ухо:

— Но имей в виду... ты была бы самой лучшей мамой из всех существующих Вселенных.

Амая лишь усилила свои объятия, позволяя слезам течь свободно.

— Я не знаю, что бы я делала без тебя.

— Забавно, — усмехнулась младшая Крейвен. — Я как раз собиралась сказать то же самое. Если бы не ты... я бы, вероятно, уже была мертва.

Амая тут же отстранилась, хмурясь:

— Не говори так. Ты этого не знаешь.

— Знаю, — ответила Есения, глядя ей прямо в глаза. — Я ведь никто без тебя.

— Не говори так, — вновь прошептала Амая, теперь уже умоляюще.

— Но это правда. Если нет тебя... нет и меня.