Глава 2. Сжатая пружина.

Порой ей кажется, что в её жизни совсем не осталось света. Вокруг была лишь плотная тьма, вязкая настолько, что могла утопить, цепляющаяся за щиколотки и утаскивающая всё глубже, особенно тогда, когда она пыталась сопротивляться. Однако истина, когда она осмелилась признать её, оказалась куда проще, и оттого особенно жестокой. Свет никуда не исчез. Она просто перестала его замечать.

Она измучена. Совершенно вымотана. И это не та усталость, которую может излечить глубокий сон или тройной эспрессо. Нет, это усталость души. Души, которая пережила уже предостаточно горя для жизни, всё ещё такой юной. Души, которой теперь ничего не нужно, потому что в ней не осталось свободного места, чтобы вместить что-то новое.

То, чего она хочет, нет, жаждет, так это свернуться калачиком под одеялом и исчезнуть. Просочиться между швами мира и просто... перестать существовать, не переходя черту смерти. Хотя бы на чуть-чуть. Однако она не может позволить себе подобной роскоши, потому что, к сожалению или к счастью, у неё есть обязанности. А она слишком ответственна, чтобы от них сбегать.

Вот только сейчас эти обязанности тянут вниз, как свинцовые цепи. Её последняя пациентка за день, женщина чуть за тридцать, наконец начала раскрываться, и её слова просачивались сквозь стены, которые она так рьяно охраняла до этого самого момента. Однако правда, которую она раскрывала, задевала Есению за живое, ковыряя старые, зарытые раны, которые затянулись, но так и не зажили до конца, продолжая гноиться под слоями самоконтроля.

Это вызывало в ней желание кричать. Или плакать. Или выпрыгнуть в окно, лишь бы сбежать от невыносимого разговора.

Но ничто из этого не проявлялось. Снаружи она оставалась воплощением самообладания. Самым уверенным человеком, какого только можно было вообразить. Её спокойные и внушающие доверия глаза были устремлены вперёд и излучали полнейшую вовлечённость. Внутри же она трещала по швам. Стойкая, да, но совершенно не уверенная, сколько ещё выдержит. Она словно сжатая пружина, напряжённая до предела, и готовая вывернуться во все стороны сразу.

— И... мне просто так тяжело, — сказала женщина, с трудом удерживая слёзы, застывшие на ресницах. — Все вокруг твердят, что пора отпустить и двигаться дальше. Люди умирают, и те, кто их любил, находят силы продолжать жить, а значит, и я должна сделать то же самое, да?

— Нет, мисс О'Брайен, — зазвучал тихий, но уверенный голос доктора Крейвен. Она чувствовала, как собственные эмоции опасно поднимаются к поверхности, но отработанным усилием воли она загнала их обратно, глубоко в привычную темноту. — Вы никому ничего не должны, когда дело касается горя. У него нет дедлайнов. Никогда не думайте, что вы обязаны "отпустить", хорошо? Вы можете скорбеть столько, сколько вам это необходимо. Даже до конца жизни, если это то, что требует ваше сердце. И это абсолютно нормально до тех пор, пока... пока это остаётся здоровой скорбью. До тех пор, пока она не начинает граничить с травматической скорбью. Знаете, что это такое?

Мисс О'Брайен тихо всхлипнула и пожала плечами:

— Полагаю... это как-то связано с невозможностью жить после потери любимого человека?

— Верно, — Есения кивнула. — Травматическая скорбь – это утрата смысла жизни. Когда кажется, будто часть вас умерла вместе с тем, кого вы потеряли. Когда дни становятся пустыми, и вы начинаете избегать мест и мелочей, напоминающих об ушедших. Когда начинаете избегать собственного сердца. Вот тогда, да, становится критически важно найти способ двигаться дальше.

— Но как? — голос её чуть дрогнул. — Я не хочу забывать его.

— А вы и не забудете. — Есения слегка подалась вперёд. — Обещаю вам, Оуэн никогда не будет забыт. Вы можете хранить воспоминания о нём в своём сердце до конца жизни и при этом найти счастье.

Наступила долгая и щемящая тишина. Молчание в такие моменты — это хорошо. Молчание означает, что человек слушает.

— Мне очень нужно, чтобы вы действительно услышали меня, — продолжила она, внимательно и неотрывно всматриваясь в глаза мисс О'Брайен. — Вы заслуживаете быть счастливой. Счастье не отрицает потери, которые вы пережили. И быть счастливой – это не предательство людей, которых вы потеряли. Та любовь, что дарил вам Оуэн... она была дана не для того, чтобы вы страдали. Он любил вас без условий, просто потому, что вы достойны любви. И он бы хотел, чтобы вы были счастливы. Чтобы вы снова расцвели. Ведь вы всё ещё здесь. И вы всё ещё живы.

Мисс О'Брайен уставилась на край ковра под ногами, нервно хрустя костяшками пальцев.

— Да, я жива... но я вечно думаю... А что хуже? Умереть или быть той, кто всё ещё дышит. Ведь я продолжаю совершать ошибки. Продолжаю причинять боль людям.

— Каждый в своей жизни причиняет боль другим, — Есения склонила голову. — Даже самые светлые души оставляют синяки, сами того не замечая. Даже когда стараются поступать правильно. Никто не может прожить жизнь, не совершая ошибок и не нанося малый вред окружающим людям. Но знаете, что такое ошибки на самом деле? Это возможности. Уродливые, маленькие приглашения стать лучше, вырасти. А тот, кто говорит, что никогда никого не ранил, лжёт. Или отрицает. А чаще всего и то, и другое.

На губах мисс О'Брайен дрогнула неуверенная улыбка.

— И, возможно, сейчас, — продолжила Есения, — вам кажется, что вы причинили больше вреда, чем другие вокруг. Может быть, так оно и есть. Это не мне судить. Однако это не стирает и не затмевает всё то добро, что вы сделали. В жизни всегда существует баланс между светом и тьмой. Всегда.

— Я это понимаю, — прошептала женщина. — Но мне всё равно кажется, что чаша весов слишком сильно наклонена в сторону плохого.

— Пока что.

— К тому же, — мисс О'Брайен глубоко вдохнула, словно собираясь с силами, — я вновь причинила боль человеку, который мне небезразличен. Я оттолкнула Джека.

Брови Есении едва заметно сошлись. Это имя ещё ни разу не всплывало. В ней вспыхнул профессиональный инстинкт. Это новая тропа. Возможно, ключевая.

— Джек это...? — осторожно подтолкнула она.

— Джек это тот, для кого я сумела вновь открыть своё сердце.

— Почему же вы тогда оттолкнули его?

— Потому что это неправильно! — мисс О'Брайен в отчаянии всплеснула руками. — Я погубила любовь всей своей жизни, я погубила Оуэна. А теперь посмотрите на меня! Испытываю чувства к другому человеку... Это неправильно.

— Почему же?

— Просто... неправильно. Вот и всё.

— Вы чувствуете, будто изменяете Оуэну? Эмоционально, я имею в виду.

— А разве это не так? — прошептала она, и в голосе прозвучало искреннее сомнение.

Есения мягко выдохнула. Её взгляд на секунду скользнул к окну, к бледному свету, что пробивался сквозь стекло, подсвечивая пыль в воздухе. Эта пауза дала ей секунду, чтобы вернуть контроль над собственными чувствами, после чего она снова сосредоточилась на женщине перед собой.

— Я так не считаю. Да, я понимаю, что вы любили Оуэна всей душой и любите до сих пор, но... его больше нет. И не существует такого правила, согласно которому сердце обязано любить лишь однажды. Даже сердце со шрамами всё ещё способно выбирать тепло.

Мисс О'Брайен опустила взгляд на свои подрагивающие руки.

— Просто... Как я могу любить кого-то нового, если бо́льшая часть моего сердца всё ещё принадлежит другому? Разве это не измена по отношению и к Оуэну, и к Джеку?

— Вы говорили с Джеком об этом?

— Конечно. Мы не держим друг от друга секретов.

— Могу ли узнать, какие у него мысли насчёт этого?

Она замялась, затем тихо вздохнула.

— Он сказал, что понимает. Что принимает то, что бо́льшая часть моего сердца всегда будет принадлежать Оуэну. Он сказал, что бесконечно благодарен за то, что та другая, оставшаяся часть испытывает к нему чувства. Сказал, что его любви хватит на нас двоих.

Снова повисла тишина, более плотная и напряжённая, чем та, что была до неё.

— Тогда что вас останавливает? — тихо спросила Есения.

Мисс О'Брайен зажмурилась. Она с трудом втянула воздух, плечи дрогнули и тут же опустились. А потом внутри неё что-то окончательно оборвалось.

— Потому что Оуэн умер! — Она резко вскочила с дивана и начала метаться по кабинету резкими, неровными шагами. — Он умер! Мы не расстались. Мы не разлюбили друг друга. Он умер, чёрт возьми! Наша любовь не закончилась, она была... отрублена. Он умер, любя меня. — Она прижала ладонь ко лбу. — И теперь всё кажется таким... незавершённым! Будто мы так и не поставили точку в конце нашего предложения.

Есения не шелохнулась, позволяя буре пройти сквозь комнату.

— У мёртвых нет незавершённых дел, — негромко сказала она.

Мисс О'Брайен замерла, застыв в полушаге. Медленно, почти неохотно, она опустилась обратно на диван.

— Всё дело в нас, — продолжила Есения. — В тех, кто всё ещё дышит. Это у нас незавершённые дела. Мы те, кто носит в себе запятую, ожидая точки, которая так и не появилась. А те, кого мы потеряли... они уже обрели свой покой. Им больше нечего решать. Не им нужно завершение. Оно нужно нам.

— Но... он же был моим тем самым. Моим единственным.

Мисс О'Брайен сидела, сгорбившись на диване, с плотно сжатыми руками на коленях. Большие пальцы машинально тёрлись друг о друга в лихорадочном ритме, а взгляд оставался расфокусированным, словно она смотрела прямо в воспоминание, из которого не могла выбраться.

Есения наклонилась вперёд в своём кресле, опираясь локтями о колени.

— Затронем немного философию, — мягко заговорила она, стараясь поймать взгляд женщины. — Если для каждого из нас действительно предназначен один-единственный человек, как мы вообще можем быть уверены, что нашли именно его? — она замолчала, наблюдая, как между бровей мисс О'Брайен появляется едва уловимая морщинка. — Был ли Оуэн «тем самым» потому, что так решила судьба? Или потому, что вы день за днём осознанно выбирали именно его? — Ещё одна пауза. — А если появляется кто-то другой и вы снова влюбляетесь... становится ли этот новый человек тем, с кем вам суждено быть? — Её голос стал тише, задумчивее. — А если бы они оба стояли перед вами одновременно, оба были бы «тем самым»? Или просто один из них первым появился в вашей жизни, и поэтому занял это место?

Мисс О'Брайен подняла взгляд, и в её лице произошла едва уловимая перемена. В глазах мелькнуло подобие понимания, будто что-то наконец встало на своё место.

— А что, если вам было суждено встретить Джека раньше Оуэна? — мягко продолжила Есения. — А что, если бы вы встретили их обоих одновременно? Как тогда понять, кто из них действительно ваш человек?

Тишина, которая последовала за этим, была плотной, словно переполненной, будто вся комната на мгновение замерла.

— Кажется, я понимаю вас, доктор Крейвен, — наконец сказала мисс О'Брайен. Голос её дрожал, но постепенно становился увереннее. — Возможно, «тот самый» – это всего лишь красивая концепция, что-то из фильмов и книг. А в реальной жизни всё сводится к нашему собственному выбору.

— Я считаю, да, — кивнула Есения. — Всё в ваших руках. Вот только история с Оуэном сложилась не так, как вы надеялись. Хотя, если подумать, разве жизнь вообще когда-нибудь следует нашим планам?

— Никогда, — призрачная улыбка скользнула по губам женщины.

— Никогда. Как и влюблённость, — Есения слегка откинулась назад, и в этом едва заметном движении скользнула тень личного размышления. — И хотя влюбиться – самая простая вещь в мире, это никогда не происходит по какому-либо плану. Может показаться, что это целый процесс, однако всё происходит без нашего ведома. В одну секунду мы просто живём своей жизнью, а в следующую... бац, и всё. Обратного пути нет. Сердце делает выбор задолго до того, как разум успевает хоть что-то осознать. И вот в этом, пожалуй, самая трудная часть любви. Она появляется без предупреждения, накрывает с головой и почти не оставляет шансов сопротивляться. Но поверьте мне, мисс О'Брайен... это не повод убегать от неё или бояться чувствовать. Вы заслуживаете любить и быть любимой.

Слова повисли в воздухе между ними, такие хрупкие и уязвимые, словно птица, присевшая на тонкий провод.

— Да, — голос мисс О'Брайен надломился. — Но за последний год я сделала вывод, что... любовь лишь разрывает на части.

— Может быть, — согласилась Есения. — Однако именно любовь в конечном итоге помогает человеку вновь стать целым.

Эти слова будто что-то прорвали. Тело мисс О'Брайен напряглось, будто под рёбрами резко натянули колючую проволоку. Рывком поднявшись, она больше не могла оставаться на месте. Несколькими рваными шагами она пересекла кабинет и остановилась у окна, прижав ладони к прохладному подоконнику и устремив взгляд на серый дублинский моросящий дождь.

— Его родители не пустили меня на похороны, — прошептала она, и Есении пришлось покинуть своё уютное кресло, чтобы подойти ближе. — Его отец орал на меня так громко... Он выкрикивал такие ужасные вещи... а я просто... сорвалась. Я ударила его. Не один раз. И не два. А снова и снова, лишь бы он заткнулся. И ведь ирония в том, что я ненавижу насилие. Никогда не думала, что я человек, способный на такое.

— Я не думаю, что всё так просто, — ответила Есения, чуть пожав плечами. — Никто не знает, какой он человек, до тех пор, пока не окажется в непредсказуемой ситуации, о которой никогда даже и не думал.

Подбородок мисс О'Брайен поник. Слёзы собрались на ресницах, поблёскивая, и она поспешно прижала к глазам рукав свитера. Доктор Крейвен молча протянула коробочку с салфетками. Тихий ритуал, который она знала наизусть.

— Могу узнать, почему его родители так поступили? — спросила она после долгой паузы.

— Они думают, что я намеренно его погубила, — вырвался внезапный, резкий ответ. Это признание было таким резким, словно кто-то сорвал пластырь с раны. — Но я ведь правда любила его. Я бы никогда не причинила ему вреда. Не намеренно.

— Почему они винят вас? Ведь, если мне не изменяет память, Оуэн умер в результате передозировки наркотическими веществами.

— Да, — прошептала она. — Но тот, кто дал ему таблетки, был моим другом. И всё произошло на вечеринке, куда пригласили только меня. А я потащила туда Оуэна.

Чувство вины осело на неё тяжёлым и удушающим покровом, словно мокрой шерстью, от которой трудно избавиться.

— Я всё ещё не вижу тут вашей вины, — твёрдым голосом сказала Есения. — Вы ведь не были причиной его смерти. Это была трагичная случайность, которая могла случиться с каждым.

Мисс О'Брайен издала странный звук, не то всхлип, не то горький смешок. Пальцы сжали салфетку в ладони так, что та захрустела.

— Но я должна была его остановить! — выкрикнула она. — Я пыталась, честно! Но, как оказалось, недостаточно.

— Вы попытались, и это самое главное. Оуэн был взрослым, дееспособным человеком. Он прекрасно понимал, что делает. Если он не стал вас слушать... то что ещё вы могли сделать? Это ведь не ребёнок, которого можно отругать и поставить в угол.

Слова осели в тишину, как пыль на полку, которую давно не трогали: незаметно, но навсегда. Мисс О'Брайен отвела взгляд к окну, не видя улицы, видя лишь то наказание, которое её разум приготовил для неё.

— Но... его родители... они... — голос сорвался прежде, чем она успела добраться до конца мысли.

— Они поступили неправильно по отношению к вам, — заговорила Есения, поняв, что та не собирается продолжать свою мысль. — Это ужасно, когда родителям приходится переживать смерть своих детей. Но это не значит, что они страдают больше всех. А как же любовь? А как же человек, которому их ребёнок отдал своё сердце и душу?

Профиль мисс О'Брайен смягчился, и её взгляд на мгновение поднялся к тусклому отражению в окне.

— Возможно, это прозвучит ужасно, — продолжила Есения, — но любовь к партнёру часто превосходит родительскую раз так в десять. Она горит по-другому. И утрата того, кого ты осознанно выбрал и с кем строил будущее, разрушает до основания. Их скорбь не делает вашу менее значимой. Я лишь пытаюсь сказать, что они поступили неправильно по отношению к вам. Никто не должен скорбеть в одиночестве.

Плечи мисс О'Брайен дёрнулись один раз, потом второй. И вдруг она рассмеялась. Коротко, хрипло, с недоверием, словно стекло дало трещину под давлением.

— А я такая дура, — покачала она головой. — Сама себя сделала одинокой. Джек ведь хотел быть рядом, помочь мне пройти через это, а я его оттолкнула. И теперь у меня ничего не осталось, — она прислонилась лбом к стеклу, наблюдая, как на нём растёт крошечное облачко от её дыхания. — Но... я буду в порядке, — добавила она с равнодушным пожатием плеч. — Я ведь уже достигла самого дна. Упасть ниже не получится, верно?

Есения позволила себе едва заметную улыбку.

— А знаете, что прекрасного в достижении самого дна? — спросила она.

Мисс О'Брайен слегка повернула голову, молчаливо давая понять, что внимательно слушает.

— Оттуда лишь один путь, — мягко произнесла Есения. — Наверх. Это долгий, изнурительный и скользкий путь, именно поэтому важно иметь кого-то, кто поймает вас, когда вы поскользнётесь. А это обязательно произойдёт, и, вероятнее всего, не один раз.

Женщина молчала, однако её горло подрагивало от усилия сдержать очередную волну эмоций.

— Джек бы поймал меня, — она прошептала наконец. — Но как же Оуэн?

Есения сделала шаг ближе. Не навязчиво, но достаточно, чтобы быть рядом.

— Я понимаю, — заговорила она. — Вас тяготит чувство вины, и вы чувствуете, будто обязаны продолжать любить только его. Боитесь, что если откроетесь и всецело впустите кого-то нового в свою жизнь, то предадите Оуэна и позволите новым чувствам стереть старые.

Мисс О'Брайен медленно моргнула. Слёзы блеснули на ресницах, но она не позволила им сорваться.

— Но ваша любовь к Оуэну никуда и никогда не исчезнет, — продолжила Есения. — Она лишь... станет немного другой. Она больше не будет сбивать с ног или разрывать грудь от каждого воспоминания о нём. Она станет мягче. Будет меньше болеть, — она сделала паузу, позволяя словам мягко осесть. — Но на это нужно время. И первый шаг: жить настоящим, а не цепляться за прошлое обеими руками.

— Но это так... трудно. — Мисс О'Брайен обхватила себя руками, словно доспехами. Как будто признание этого сделало её внезапно уязвимее и холоднее.

— Я знаю, — мягко произнесла Есения. — И я не могу до конца понять, через что вы проходите. Но я понимаю чувства, которые вы испытываете. Правда понимаю.

— Правда? — её голос чуть повысился, едва заметно, но это, несомненно, была она... Надежда, робко выглядывающая из-под завалов горя.

— Правда.

Между ними повисла пауза.

— И... это нормально чувствовать всё то, что чувствую я? Это не... странно?

— В этом кабинете мы не знаем слово «странно», — слабо улыбнулась Есения. — Ведь мы говорим о ваших чувствах. И каждое из них важно.

И этого оказалось достаточно. На лице мисс О'Брайен появилась улыбка, впервые за долгое время отразившаяся в её глазах.

— Спасибо, доктор Крейвен. Знаете, я ведь изначально не хотела обращаться к профессионалам. Думала, придёт какой-нибудь специалист, назовёт меня сумасшедшей и накачает таблетками.

— Ну, слово «сумасшедший» тоже не существует в этом кабинете. А таблетки... я назначаю их только в крайне критичных случаях. Моя мама всегда говорила, что большинство болей лечатся честным, открытым и глубоким разговором. Я стараюсь жить по этому принципу.

Мисс О'Брайен склонила голову, теперь уже с искренним интересом:

— То есть... вы не считаете меня крайне критичным случаем?

— Конечно, нет, — уверенно ответила Есения. — Вы проживаете утрату. Вам больно. И внутри вас накопилось много чувств, которые ещё предстоит бережно разобрать. На это потребуется время. Но в конечном итоге с вами всё будет в порядке, мисс О'Брайен. Вы снова научитесь наслаждаться жизнью, а не просто выживать.

Плечи мисс О'Брайен наконец опустились, и из груди вырвался тот выдох, о котором не подозреваешь, пока кто-то не даёт понять, что теперь можно дышать без страха.

— Я вам правда очень благодарна, доктор Крейвен. Даже больше, чем вы, наверное, думаете. Вы мне действительно помогаете. Хотя сама терапия всё ещё даётся с трудом.

— И это абсолютно нормально. Думайте об этом как о кардиотренировке. Тяжело во время процесса, но после него чувствуешь себя лучше и сильнее. Кардио помогает оставаться живым и здоровым, точно так же, как и терапия.

На этот раз мисс О'Брайен рассмеялась по-настоящему, вытирая слёзы краем рукава.

— Забавное сравнение. Но меткое. И... кажется, наше время подошло к концу.

— Да, похоже на это, — согласилась Есения, и всё же ни одна из них не сдвинулась с места. Мгновение растянулось между ними, будто обе осознавали, что с окончанием сеанса каждой придётся вернуться в свой собственный шторм.

— Прежде чем я уйду... — нерешительно заговорила мисс О'Брайен, и голос её снова стал тише. — Можно я спрошу кое-что личное, доктор Крейвен?

— Ох, мой самый нелюбимый вид вопросов, — с лёгким смешком ответила Есения, хотя в её глазах промелькнуло напряжение. — Но да, вы можете спросить. Однако посмотрим, смогу ли я ответить.

Мисс О'Брайен закусила губу, собираясь с мыслями. Казалось, ей даже стыдно за то, что она хочет узнать.

— Вы... вы тоже кого-то потеряли, да? Кого-то, кого любили? Простите, но... я просто не могла не заметить ту печаль в ваших глазах, когда мы говорили про моего Оуэна.

На долю секунды внутри Есении всё замерло. Она не вздрогнула и не поморщилась, но в самой её позе что-то напряглось, словно тело инстинктивно приготовилось к удару воспоминаний, так и не утративших способности ранить. А затем они всё-таки всплыли, незваные и пугающе живые: тёмные, вечно взъерошенные волосы; голубые глаза с маленькими морщинками в уголках; улыбка с ямочкой слева, что когда-то озаряла весь её мир. Они не вплыли тихо, а нахлынули резко, острые, как куски разбитого сердца, складываясь в искажённый пазл образа мужчины, по которому она так и не научилась не скучать.

Заданный вопрос оказал дополнительное давление на сжатую пружину внутри неё. Сколько же ещё она выдержит, прежде чем лопнет?

— Да, — наконец ответила она. Тихо. Тяжело. — Его звали Ливай.

— Я сожалею о вашей утрате, — искренность сквозила в каждом слоге речи мисс О'Брайен.

— Впервые за долгое время, — пробормотала Есения с печальной полуулыбкой, — я действительно чувствую, что сожаление искреннее.

Мисс О'Брайен взглянула на свои руки, колеблясь, хотя в голове уже вызревал ещё один вопрос.

— А как вы продолжаете жить? — спросила она после затянувшейся паузы. — Ну, в смысле... что помогает вам двигаться дальше?

Есения опустила взгляд в пол, будто ответ мог лежать там, как записка, просунутая под дверью. Горло сжалось, но она всё же ответила:

— Надежда.

— Надежда? — переспросила женщина. — Надежда на что?

— На то, что когда-нибудь скорбь не будет такой болезненной и разрушительной. Что однажды я вновь отыщу смысл жизни. — Каждое её слово было взвешенным, честным и обдуманным. — Как я вам и сказала... это длительный и скользкий путь. Даже для психотерапевтов.

Теперь наступила другая тишина. Тишина не боли, а понимания.

— Спасибо, что поделились этим, доктор Крейвен. Я искренне надеюсь, что и вам получится выкарабкаться из собственного дна.

— Получится, — ответила Есения с тихой убеждённостью человека, который всё ещё находится в темноте, но уже потихоньку двигается вперёд. — Рано или поздно.

Они обменялись кратким прощанием и закончили сегодняшнюю встречу.

Дверь кабинета щёлкнула за спиной мисс О'Брайен, и тишина опустилась, словно занавес. Есения не сдвинулась с места, продолжая стоять у окна. Её взгляд скользил сквозь стекло, не задерживаясь ни на чём, лишь на силуэтах и тенях, сливающихся в город, который мчался вперёд, пока она стояла, будто вросшая в пол.

А вот её мысли не стояли на месте. Они разрывали её сердце с жестокостью, в которой не было ни мягкости, ни медлительности, словно полиэтиленовый пакет рвали на части отчаянные, яростные руки. И это было не то поэтичное горе, которое любят романтизировать. Это был хаос, оглушительный шум, заполняющий всё её сознание.

Молния вспыхнула бледной вспышкой по линии горизонта, и через несколько секунд раздался низкий и глухой гром, будто пробудившийся древний зверь зевнул в темноте. Шторм был на подходе.

Она приоткрыла окно. Капли дождя упрямо цеплялись за стекло, дрожа мелкими бусинами и лопаясь, когда холодный воздух ворвался внутрь и вонзился в кожу. Она резко вдохнула, надеясь, что этот холод сможет утихомирить огненную бурю, пылавшую под рёбрами.

Она пыталась курить меньше. Правда пыталась. Однако в вечера, подобные этому, рука двигалась по мышечной памяти. Сигарета уже тлела в пальцах, прежде чем она осознала, что держит её. Затяжка. Дым вмиг наполнил её лёгкие, а предательский привкус напомнил о старой зависимости, от которой она всё ещё не могла отказаться.

Снаружи город продолжал пульсировать. Люди спешили по тротуарам, их пальто развевались за ними, будто крылья, подрезанные на лету. Они спешили, всегда спешили. К теплу, к рутине, куда угодно, лишь бы в другое место. Никто никого не видел. Никто не замечал дождь как нечто большее, чем помеху. А ведь он был тихой красотой, коротким чудом. С неба лилась поэзия, и ни у кого не было на неё времени. Сколько мгновений они упускали? Десятки? Сотни? Тысячи? Неважно, об этом всё равно никто не задумывается. В головах людей слишком много шума, слишком много личных бурь, и потому самые тихие, самые нежные мгновения мира часто проходят незамеченными.

Тихий стук в дверь выдернул её из этой спирали. Она выдохнула облако вонючего дыма и затушила сигарету.

— Да, Алекс, входи.

Дверь тихонько скрипнула, и в кабинет вошла брюнетка, слегка подпрыгивая.

— Уж не знаю, что за магические слова ты сказала мисс О'Брайен, но такую улыбку я видела на её лице впервые!

Однако Есения не отвела взгляда от дождливого города. Лёгкий запах сигарет всё ещё витал в комнате, словно невысказанное признание, и Алекс мгновенно уловила его. Улыбка сошла с её лица, и она шагнула вперёд с осторожностью человека, ступающего по тонкому льду.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она почти шёпотом.

— Я в порядке.

— Как бы я хотела, чтобы ты этого не говорила.

Есения повернулась, удивлённая её словами.

— Просто я не думаю, что кто-либо в истории всего мира, отвечая на этот вопрос, что он в порядке, на самом деле был в порядке. Поэтому спрошу ещё раз. Как ты себя чувствуешь на самом деле?

В горле Есении собралась тихая тяжесть. Она ненадолго закрыла глаза и выдохнула медленно, словно с усилием. Когда она снова взглянула на Алекс, на её лице уже не было прежней маски.

— Просто... так много всего.

— Так много чего?

— Много всего. В моей голове. И да, я не в порядке. Но я помню, каково это быть нормальной, так что у меня хорошо получается притворяться.

— Тебе не нужно притворяться, ты же знаешь.

— Нет, нужно, — её голос стал жёстче, но только чтобы не сорваться. — Моим пациентам нужна стабильность, надёжность, профессионализм. Уж точно не эмоциональная развалина, которая пытается справиться с собственным горем. И хочешь узнать горькую правду? — её голос всё же надломился. — Я даже больше не верю в то, что говорю им. Это неправильно, Алекс. Может... может, пора остановиться. Им было бы лучше без...

— Нет. Есения, нет, — Алекс заговорила резко, с неожиданной силой. — Может, ты и утратила веру, но они нет. Твои слова для них не просто пустые звуки. Ты для них не просто психотерапевт. Ты та, благодаря кому некоторые из них до сих пор живы.

Есения покачала головой, но Алекс не остановилась.

— Помнишь Феликса? Остальные специалисты махнули на него рукой. Сказали, что он безнадёжен. Но ты... ты продолжала верить в него. Продолжала бороться. Ты протянула руку и вытащила его со дна. А теперь? Он шлёт нам открытки с Арубы, чёрт возьми. Он счастлив. Благодаря тебе.

Губы Есении чуть приоткрылись, а глаза расширились. Она не знала, как принять такую правду.

— Ты их супергерой, Есения. Ты как Супергёрл, символ надежды, — сказала Алекс уже тише, но не менее уверенно. — Но помни, что быть супергероем не означает, что ты не можешь обратиться за помощью или взять передышку. Ведь даже супергерои, под своими костюмами и плащами, остаются лишь людьми с сердцами, у которых есть предел.

Дождь усилился, барабаня по стеклам, словно аплодисменты за наконец высказанную правду.

— Я не Супергёрл. — Есения проглотила комок в горле. Её обычно сдержанный взгляд слегка заблестел. — Даже близко не она. И я не чувствую себя героем.

— Вот в этом и секрет, — с полуулыбкой ответила Алекс. — Лучшие никогда так себя и не чувствуют.

Долгое время они просто стояли молча. Есения в полумраке у окна, а рядом с ней Алекс, несущая ту самую тихую устойчивость, что ощущалась как тепло во тьме.

Есения опустила голову, и её плечи дрогнули. Хрупкий всхлип разорвал тишину.

— Я... я правда очень устала, — прошептала она. — И я чувствую тревогу... постоянно.

Алекс наклонила голову, губы изогнулись в почти игривую улыбку:

— Знаешь, какое самое эффективное средство для снятия тревожности?

«Моя сестра!» — крикнуло правду её сердце, однако из уст вырвалась лишь горькая усмешка и сухой ответ:

— Ксанакс.

— Нет, дурашка! — Алекс расхохоталась. — Обнимашки!

Она не стала ждать, а просто сделала шаг вперёд и крепко обняла подругу. Есения вмиг растаяла. Её спина, вечно напряжённая от профессионализма, словно расслабилась, как только голова упала на плечо брюнетки.

— Я так буду скучать по тебе, — пробормотала Есения в тёплый изгиб её шеи. — Я не знаю, как справляться со всем этим без тебя. Ты ведь моя опора.

Алекс чуть отстранилась, но лишь настолько, чтобы нежно положить руку на выпуклый живот.

— Не волнуйся, — улыбнулась она уверенно. — Я уже нашла замену. Эта женщина лучшая. Ну... после меня, конечно. Она вторая по крутости.

— Да, — кивнула Есения, улыбка стала настоящей. — Вторая, однозначно.

— У меня такое чувство, что вы быстро сблизитесь. Она правда хорошенькая. И я думаю, она бы сказала тебе то же самое, что скажу сейчас я... Ты не заслуживаешь того, через что заставляешь себя проходить. Тебе нужен перерыв. Ты слишком сильно на себя давишь. Никто не создан для такой тяжести.

Есения тихо усмехнулась усталой улыбкой:

— Говорят, давление создаёт бриллианты.

— А так же разрушает вещи, — возразила Алекс.

Она не ответила. Ведь Алекс была права. Любое возражение прозвучало бы ложью.

— Итак... — Взгляд брюнетки стал серьёзным. — Расскажешь, что тебя так выбило из колеи? Всё казалось нормальным, но после ухода мисс О'Брайен кто-то будто переключил тумблер. Что случилось?

Есения сделала глубокий вдох, который дрогнул прямо перед выдохом. В уголках её глаз застыли слёзы, а обычно приглушённый, грозовой взгляд словно засветился изнутри, всё ещё оставаясь неуверенным и потерянным, но всё же пробивающимся сквозь туман. И Алекс поймала себя на тихом восхищении той хрупкой силой, что, казалось, никогда не покидала её подругу и наставницу.

— Я не могу сказать... — прошептала она. — Врачебная тайна, понимаешь?

Алекс кивнула с полным пониманием.

— Но... скажу лишь, что наш разговор... её история... это напомнило мне о... о нём. О Ливае. Мне всё ещё так больно, Алекс. Всё ещё больно. Я не знаю, как жить с этой болью.

Брюнетка не дрогнула. Она знала. Знала о Ливае. Знала, как он умер. Знала, как это одно отсутствие перестроило всё в мире Есении.

— Послушай... как я и говорила раньше... Я не знаю, каково это испытывать такую горечь утраты, — мягко заговорила Алекс. — Но знаю, что ты слишком долго отказывала себе в том, чтобы её прочувствовать. Ты отталкивала эту боль, загружала себя делами, держала себя в руках ради всех остальных. Но тебе позволено взять перерыв, Есения. Возьми столько времени, сколько тебе нужно. Я лишь умоляю тебя не сдаваться. Ты всегда говоришь своим пациентам не делать этого. И ты заслуживаешь того же милосердия. Ведь на кону стоит слишком многое. Твоя жизнь.

Есения сухо рассмеялась.

— Я неплохой советчик, когда дело не касается меня самой.

— Я бы с этим поспорила, — улыбнулась Алекс перекошенной, лукавой улыбкой. — Но если тебе вдруг когда-нибудь понадобится, чтобы советы раздавал кто-то другой, ты знаешь, где меня найти. Говорят, мои шоколадные печенья приносят почти духовное исцеление. — Она мягко толкнула Есению в бок. — А теперь позволь подкинуть тебя до дома? Это бы сильно помогло моей тревожности.

Впервые за несколько недель, а точнее, за две с половиной недели, дамба внутри Есении дала трещину. Слёзы хлынули. Не изящными каплями, а тихим внезапным потоком. Губы задрожали. Руки опустились по швам. И где-то глубоко внутри та туго сжатая пружина, сжимавшая её горе так долго, наконец, лопнула и вырвалась на свободу. А вместе с ней вырвалось наружу и всё то, что она запирала внутри.