Глава 1. Посланная Богом.

«Любить и терять любимых – и то и другое в природе вещей. Если, принимая первое, мы не можем вынести второго, мы проявляем тем самым нашу слабость.»

— К. С. Льюис, «Пока мы лиц не обрели»

Она уж слишком хорошо знала, что такое горе.

Потеря отца. Матери. Любви всей её жизни. Новорождённой племянницы. Каждая утрата вырезала в её груди всё более глубокую пустоту, пока мир, который она когда-то знала, не рухнул окончательно. И всё же, когда их не стало, солнце не перестало светиться, Земля не перестала вращаться, а жизнь продолжила идти в своём тихом, равнодушном ритме, как будто ничего не случилось. Никто не заметил. Никто, кроме неё и тех немногих, чьи жизни коснулась та же невыносимая тишина. Их отсутствие было невидимо в грандиозных масштабах вселенной. Просто очередное исчезновение. Просто очередная тихая трагедия, растворившаяся в повседневности.

«Время лечит...» — самая затасканная фраза в человеческом языке. Она слышала её от всех улыбающихся лиц, не познавших настоящей потери, тех, кто подсовывал её, как пластырь на пулевое ранение. Но те "израненные", кто действительно прошёл через это, они знали правду: тот, кто придумал эту фразу, явно не осознавал, какую чушь он нёс. Время не лечит. Не по-настоящему. Не до конца. Могут пройти месяцы, годы, целые жизни, а боль просто меняет форму. Может быть, она прячется, но из души не исчезает. Она остаётся, как копоть в комнате, пережившей пожар. Пока человек помнит, кто он и кого потерял, он всегда будет страдать. Это вечный отголосок в самых тихих уголках сердца. 

Восстановление мира, который она потеряла внутри себя, было, мягко говоря, делом не из лёгких. Всё было сожжено дотла. Пепел превратился в пыль, а та — в атомы, которые расщепились в ничто. Всё, что могло бы быть, всё, что должно было быть, безжалостно вырезала и отрубила судьба, рассеяв по будущему, которое никогда не наступит. Она скорбела не только о прошлом. Она скорбела о жизни, что не получила шанса стать реальностью.

«Почему так холодно?» — совершенно из ниоткуда этот вопрос возник в её голове. Зубы задрожали, когда мелкий дождь принялся поспешно убегать из унылых, серых облаков. Было действительно холодно. Не по-ирландски холодно.

Она плотнее закуталась в своё бордовое пальто и глубже спрятала руки в карманы. Каблуки её ботинок легонько постукивали по мокрому асфальту, пока она спешила к железнодорожной станции. Обычно она добиралась из Долки в Дублин на машине, но сегодня её голова не в том состоянии, чтобы доверять себе за рулём.

Мимо проходящие люди, казалось, были абсолютно безразличны к погоде или к чему-либо другому, раз уж на то пошло. Их лица были пусты, лишены эмоций. Спрятав себя под невидимой маской равнодушия, они перемещались по городу, словно неутомимые муравьи, поглощённые своими делами. Хотя не ей их судить, ведь она сама была столь же искусна в мастерстве маскировки. Здесь улыбка, там вежливый кивок, или тщательно подобранное выражение лица для знакомых и пациентов, достаточно сдержанное, чтобы не позволить им копнуть слишком глубоко и узреть истину, скрытую в глубине души. Однако улыбка не всегда означает, что человек счастлив. Иногда это означает, что он просто держит оборону. Что он тот человек, который не позволит трещинам проявиться, пока не окажется где-то, где никто не будет смотреть. Ведь сильные тоже плачут, просто в одиночестве.

На деле же она ощущала себя роботом. Двигалась лишь потому, что должна была двигаться. И лишь отсутствие механического гула при каждом движении конечностей напоминало, что она всё же сделана из плоти, а не из проводки.

В поезде она выбрала место в самом конце вагона, как можно дальше от других пассажиров. Сидела молча, уставившись в окно, пока что-то маленькое не шевельнулось на периферии её взгляда. Маленькая девочка, едва державшаяся на ножках, пыталась повторить за матерью слово «мама». Звук получался смазанным, трогательным и неуклюжим от старания. Это должно было заставить её улыбнуться, но ей стало дурно. Это могла бы быть её старшая сестра на месте той женщины, склонившейся с терпением и любовью к своей дочурке. Однако той крошечной жизни так и не дали шанса. Той малышке было отпущено всего две хрупкие недели в этом мире. Две недели. Недостаточно долго, чтобы научиться ходить. Недостаточно долго, чтобы сказать хоть одно слово. Недостаточно долго, чтобы оставить след. Только лишь достаточно долго, чтобы разбить сердца двух сестёр, осмелившихся мечтать.

Резкий выдох сорвался с её губ, когда боль рванула вверх по груди. Она закрыла глаза. А вот оно... знакомое, тёплое лицо её мамы, всплывающее из памяти, как солнце сквозь туман. Ей было всего двенадцать, когда смерть забрала её маму. Слишком взрослая, чтобы оставаться ребёнком, и слишком юная, чтобы нести такую ношу. Её старшая сестра взвалила на свои плечи всю ответственность. Больше никого не было. Никаких тётушек, кузенов, никакой поддержки со стороны дальних родственников. Только они вдвоём, пытающиеся удержать друг друга от разрушения.

— Послушай меня, пожалуйста... Мама не вернётся. Но я хочу, чтобы ты кое-что знала... Я тебя не оставлю, слышишь? С этих пор есть только ты и я, сестрёнка. Мы же неразлучный легендарный дуэт Крейвен, верно? И я обещаю, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы всё наладилось.

Сестра произнесла это с силой, которую в ней выковала скорбь, даруя голос обещанию, рождённому из руин жизни, которую они только что утратили.

Отец погиб в Афганистане, в форме американского военного, далеко от дома. Из всех потерь в её жизни эта была самой лёгкой, потому что была самой расплывчатой. Ей было всего три года. Ей хотелось верить, что она действительно помнит очертания его лица, лёгкую щетину на подбородке, светящиеся серые глаза, но, может быть, всё это лишь мираж, сотканный из старых фотографий в семейном альбоме, тех самых, что она разглядывала снова и снова, пока они не начали казаться настоящими воспоминаниями.

В свои двадцать семь лет она ощущала себя лет на пятьдесят пять, словно каждый прожитый год имел двойной вес. Это заставляло её чувствовать себя призраком среди своего поколения, наблюдая, как ровесники строят жизни, заводят семьи, покупают дома, и смеются так, будто ничего не давит им на грудь. Всё то, о чём она когда-то мечтала для себя, теперь будто оказалось вне её досягаемости. Но это была не жалость к себе, а простое принятие. Спокойное признание того, что жизнь пошла для неё другим путём.

Она прижала ладонь к груди, будто пытаясь нащупать то воспоминание, что всегда поддерживало её в самые тяжёлые минуты. После похорон отца мама сказала: "Когда люди умирают, они не исчезают. Они становятся крошечными и поселяются глубоко в сердцах тех, кто не может жить без них. Они работают маленькими механиками, чиня и перезапуская сердце, когда оно уже не хочет и не может биться." Интересно, сколько раз им пришлось проделывать эту работу с её сердцем? Сколько раз оно разбивалось и собиралось заново невидимыми руками тех, кого она потеряла?

Механический голос объявил о прибытии в Дублин. Она поспешно встала и сошла с поезда, чувствуя, как холод следует за ней на платформу, словно тень, не желающая отпускать. Ноги сами вывели её на привычный маршрут. Короткая прогулка по знакомым улицам привела её к скромному, но уютному зданию с раздвижными стеклянными дверьми, в которых отражалось её бледное, уставшее лицо.

Клиника доктора Крейвен. Наследие её матери, выгравированное мелкими бронзовыми буквами у входа.

Её мама была не просто выдающимся и опытным психотерапевтом. В ней жила тончайшая интуиция, дар, который порой ощущался почти сверхъестественным. Она не просто слушала, она пробиралась сквозь бури, бушевавшие в умах её пациентов, и с удивительным терпением и безошибочностью выстраивала для каждого свой особый путь к исцелению, уникальный, как отпечаток пальца. Говорили, что никто не покидал её кабинет тем же человеком. Сеанс за сеансом жизнь возвращала краски, и надежда тихо возвращалась, едва заметная, но удивительно стойкая внутри. Однако её величайшая сила стала её погибелью. Она собирала чужую боль, как редкий антиквариат, бережно сохраняя каждую и не замечая, как стремительно иссякало место в её собственной груди. И в один день, без предупреждения, сердце тихо сдалось. Оно просто перестало биться. Не в какой-то драматичной сцене, не в моменте, который вошёл бы в историю человечества, а в трагическом, мягком молчании, наступающем лишь от эмоционального истощения.

С самого детства она понимала, что пойдёт по стопам мамы. Психология завораживала её, словно тайный язык. Она жаждала читать людей, как открытые книги, видеть сквозь отполированную поверхность грязную, честную суть. Она не хотела "чинить" их, не совсем. Она просто хотела, чтобы им стало лучше. Она хотела помогать им распутывать те внутренние узлы, что держали их в плену, и тихо направлять обратно к свету. И со временем она пришла к этому. За удивительно короткие сроки она завоевала доверие пациентов, уважение коллег и растущую репутацию одного из самых одарённых молодых психотерапевтов Ирландии.

Однако фатальная доброта матери преподала ей урок, который она носила как незаменимый доспех. Сострадание должно иметь границы. Чрезмерная душевная открытость способна поглотить человека целиком. Если принимать на себя каждый удар волн чужих страданий, рано или поздно захлебнёшься в течениях, к которым даже не имеешь отношения. Поэтому она научилась закрывать эмоциональные шлюзы и входить в эпицентр чужого шторма, не позволяя ему утянуть её в пучину. Ведь человеческие жизни рушатся каждый день. Это происходило. Происходит. Будет происходить, и в конечном итоге это коснётся каждого. Трагедия — не редкость. Это налог на человеческое существование.

Она усмирила каждый порыв своих эмоций, снова утопив их в глубокой тишине, медленно вдохнула и шагнула в клинику. Лёгкий аромат травяного чая переплёлся с теплом помещения, встречая её уютным контрастом после сырой прохлады, что всё ещё цеплялась за неё. Снаружи дождь рисовал на стеклянном фасаде мягкие линии, превращая мир за окном в размытые акварельные картины.

— Ох, Есения! Доброе утро! — брюнетка на ресепшене подняла глаза с широкой, искренней улыбкой, которая почти сморщила всё её лицо. В ней было что-то заразительное и яркое, чему нельзя научиться, с этим можно только родиться. — Мерзкая сегодня погода, да?

— Доброе, Алекс, — Есения ответила своей натренированной, но достаточно искренней улыбкой. — Погода и вправду холодная, даже по нашим меркам. Как там твоя малышка?

— Пинается! — казалось, улыбка брюнетки стала ещё шире, если такое вообще возможно. — Она уже рвётся в этот мир. Хотя будь я на её месте, я бы осталась в утробе. Ну а что? Там тепло, безопасно и ещё бесплатная еда. Рай, не иначе!

Есения хмыкнула, её плечи слегка расслабились.

— Она поймёт эту мудрость, когда подрастёт. Вероятно, в тот момент, когда оплатит свою первую квитанцию.

— Вот именно! — глаза Алекс заискрились. — Хотя, судя по тому, с какой прытью она пинается, боюсь, она собирается перевернуть мир с ног на голову. Боевая будет девчонка. — Она ласково погладила большой живот, а затем слегка склонила голову. — А у тебя как дела? Как Амая? Никаких изменений?

А вот и он. Этот вопрос. Нежный, но меткий, проскользнувший сквозь броню Есении, словно тёплое лезвие. Алекс была одной из немногих, кто видел её насквозь с почти хирургической точностью. Их дружба редко покидала пределы клиники, но в этих стенах она была глубже, чем многие могли бы предположить. 

— Есения...? — голос Алекс вернул её из затянувшейся паузы.

Она снова вдохнула, на этот раз медленнее, и выдохнула, словно пытаясь унять дрожь.

— Амая... она... Нет. Никаких изменений. Мы всё ещё топчемся на месте. Я не знаю, что делать.

Алекс обошла стойку и, подойдя к Есении, положила ладони на её плечи, большими пальцами инстинктивно рисуя маленькие, рассеянные круги, что было неким безмолвным обещанием не допустить, чтобы та страдала в одиночестве.

— Ты найдёшь решение, — сказала она с тихой уверенностью. — Я знаю это. Вы же Есения и Амая. Неразлучный, легендарный дуэт Крейвен. И если кто и сможет достучаться до неё, так это ты. Я в тебя верю.

Есения слабо и сухо улыбнулась.

— Звучит как грубая переоценка моих способностей. Мне кажется, ты чрезмерно много в меня веришь.

Горечь в её голосе была едва уловимой, но она громко звенела в её собственных ушах, и она ненавидела это. Ненавидела то, как боль ожесточила её, как горе облепило её кости, словно вторая кожа. Ходить с уничтоженным сердцем было изнурительно, однако люди физически не видели, насколько сильны повреждения. Они замечали лишь опрятную одежду и спокойный взгляд, но никогда не видели руин, скрытых под поверхностью. Они не видели, сколько агонии она несла в себе, не понимали, что её душа была подобна битому стеклу, заметённому под ковер, всё ещё острому и ранящему, хоть и спрятанному от чужих глаз.

— А может, это ты недостаточно в себя веришь.

Есения лишь промолчала. Спорить не имело смысла, а уж начинать спор с беременной женщиной было и вовсе опасно для жизни.

— А вообще, ты так и не ответила на мой первый вопрос, — Алекс изогнула бровь. — Как ты сама-то?

Есения колебалась, чувствуя, как горло сжимается от правды.

— Честно? Я не знаю... — едва слышно призналась она. — Я чувствую лишь...

— Боль?

— Нет, — она медленно покачала головой. — Пустоту. Как будто во мне пропала какая-то часть, и я не знаю, можно ли её восполнить. И даже не уверена, стоит ли пытаться.

Алекс не спешила с ответом. Она смотрела на неё внимательно, с тишиной в глазах, будто решая: обнять её и сказать что-то важное или просто остаться рядом, разделяя её боль молча. Но прежде чем она успела сделать выбор, тишину нарушили лёгкие и неуверенные шаги. Обе женщины обернулись, чтобы посмотреть, кто вошёл.

Молодой парень стоял в дверном проёме, будто по ошибке забрёл не в тот мир. Худощавый, лет двадцати, не больше, он тонул в огромной угольно-чёрной толстовке с капюшоном, висевшей на нём как заимствованные доспехи. Его пальцы нервно играли с ниткой на рукаве, а взгляд был прикован к плиткам пола, словно встреча с чужими глазами могла разрушить его изнутри.

— Э-э-э... Доктор Крейвен... Я... Здравствуйте... — Его голос прозвучал хрипло, как будто прорываясь сквозь дни тишины. Он прочистил горло и поморщился, словно даже этот тихий звук казался ему предательским. — Я Майлз. Майлз Уолш.

— Ах, мистер Уолш! — голос Алекс зажёгся, рассеивая тяжесть в помещении. — Проходите, проходите! Не стесняйтесь! — она перевела взгляд на Есению. — Это наш первый пациент на сегодня. И у него самый первый приём в жизни.

Выражение лица Есении чуть смягчилось. В её сдержанности всё ещё чувствовалась профессиональная собранность, но поверх неё легла тонкая тень тихого сочувствия. Утро уже было эмоционально насыщенным, а ведь оно едва успело начаться.

— Мистер Уолш, — начала она мягким и приземлённым голосом, — Я пока не знаю, что привело вас сюда и через что вы проходите, но я точно знаю, что обратиться за помощью – это не что-то постыдное. На самом деле, это один из самых смелых поступков, которые может совершить человек. И вы должны гордиться тем, что нашли в себе силы переступить этот порог. Ведь забота о психическом здоровье важна так же, как и забота о физическом. Может быть, даже больше.

Майлз, наконец, поднял глаза от ботинок. Его взгляд, приглушённо-зелёный в мягком освещении клиники, вспыхнул чем-то робким и хрупким. Возможно, надеждой. Или хотя бы стремлением к ней.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Это для меня много значит.

— Рада это слышать. А теперь... Как вы смотрите на то, чтобы мы прошли в мой кабинет и немножко побеседовали?

Он безмолвно кивнул. Они только сделали пару шагов, как вдруг покой клиники был нарушен грохотом и резким голосом.

— Доктор Крейвен!

С порывом ветра в дверь ворвался седовласый пожилой мужчина, словно сбившийся с пути ураган.

— Доктор Крейвен!

Есения спокойно повернулась, на её лице не было и намёка на тревогу.

— Мистер Дженсон, что случилось?

— Ох, да вы не поверите, какая катастрофа! Полная катастрофа! — запричитал он, в отчаянии размахивая руками. — Я вчера был здесь и где-то выронил фотографию Клариссы! Это же трагедия! Прошу, скажите, что она у вас! О, какой же кошмар!

— Мистер Дже...

— Трагедия! Глобальная трагедия!

— Мистер Дженсон, — твёрже повторила Есения, сжав его плечо. — Дышите. Фотография у нас. Она в безопасности.

Алекс протянула руку к столу и, как фокусник, извлекла из-под блокнота маленькую, затёртую фотографию. Старик чуть не рухнул от облегчения. Его глаза наполнились слезами за запотевшими очками.

— Слава небесам! Да благословит вас Бог! — он обхватил Алекс своими жилистыми руками с такой неожиданной силой, что она пискнула от удивления. — Вы настоящие спасители! Спасибо! Спасибо вам!!

И не успела Есения увернуться, как он с таким же энтузиазмом едва не повис у неё на шее.

— Спасибо! Вы мой герой! Спасибо, спасибо!!

— Вот уж не за что, — она сдержанно похлопала его по спине.

— Нет-нет, есть за что! Вы продолжаете спасать мою жизнь! Раз за разом! Эта фотография – всё, что у меня осталось от неё. — Он прижал фотографию к груди, как священную реликвию. — Вы просто чудо! — Он резко повернулся к Майлзу, который отступил в безопасное место к стене. — Правда ведь, сынок? Доктор Крейвен просто чудо!

Майлс замер, его тело напряглось от той инстинктивной паники, что охватывает людей, не привыкших к вниманию. У основания шеи проступила мелкая испарина.

— Ох... я... ну...

— Мистер Уолш у нас в первый раз, — мягко вмешалась Алекс. — Он пока не познал, насколько чудесна наша доктор Крейвен.

— Пожалуйста, не надо больше комплиментов, — пробормотала Есения, потирая переносицу. — Я вовсе не чудо.

— Чудо, ещё какое! — настаивал старик, размахивая пальцем, словно пророк. — А ты, сынок, не переживай. С какой бы проблемой ты сюда ни пришёл, доктор Крейвен вытащит тебя из любой тьмы. Она всегда это делает. Порой мне кажется, что она Богом посланная. — Он взглянул на настенные часы и вздрогнул. — Уф! Надо бежать! Мои внуки готовят мне какой-то сюрприз. Нельзя опаздывать! Всего наилучшего!

Он исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь шлейф хаотичной энергии.

— Мистер Дженсон не меняется, — хихикнула Алекс, разглаживая рукав после его объятий.

— Вот уж точно, — по-доброму улыбнулась Есения и вернула свой взгляд на Майлза. — Ну что, мистер Уолш? Раз уж глобальная трагедия с фотографией улажена, следуйте за мной.

По просьбе доктора Крейвен Майлз опустился на мягкий диван, словно камень, брошенный в воду, утонув в податливых подушках так, будто хотел совсем исчезнуть в них. Его огромная толстовка сползла, образовав складки, а руки инстинктивно спрятались в рукава. Он словно пытался укрыться этой тканью от всего мира.

Есения с тихой грацией устроилась в кресле напротив, с открытой позой, свободно скрестив ноги, блокнот непринуждённо балансировал на колене. Её взгляд оставался устойчивым, но не холодно-профессиональным, а по-настоящему человеческим, в котором переплетались любопытство и сочувствие, ясно показывая, что она не изучала его как объект, она просто видела его.

— Может быть, хотите чаю? Или воды? — спросила она тихим тёплым голосом, словно не столько ожидала ответа, сколько укрывала его заботой.

Она ощущала, как неловкость исходит от него, словно жар от раскалённого металла. В его позе читалось отчаянное стремление стать меньше, незаметнее. И дело было вовсе не в страхе перед ней, а в страхе перед тем, что поднимется на поверхность, стоит ему заговорить. Эмоциональная боль всегда звучала громче и страшнее, когда её облекали в слова, и он, кажется, понимал это слишком хорошо.

— Ох... э-э, н-нет, спасибо, мне и так хорошо, — пробормотал он, не поднимая взгляда от ботинок, будто именно там, в шнурках, жила безопасность.

— Как скажете, — улыбнулась она, щёлкнув механической ручкой и раскрыв блокнот с лёгким шелестом бумаги. — Тогда, может, расскажете мне, как ваше настроение, мистер Уолш?

— Вроде нормально, спасибо. — Он поднял взгляд лишь на мгновение, ровно настолько, чтобы оценить её глаза и понять, можно ли доверить ей хоть частицу своей боли. — И, пожалуйста... зовите меня просто Майлз. Мистером Уолшем был мой папа.

— Хорошо, Майлз.

— Спасибо.

Наступил тихий, напряжённый момент, словно затишье перед началом бури или исповеди.

— Расскажете мне о своём папе, Майлз? Каким он был?

Это застало его врасплох. Голова дёрнулась вверх, глаза широко раскрылись. Он понял, что она не из тех, кто тратит время впустую. Она быстро нашла ниточку и начала тянуть её мягко, но с безупречной точностью, распутывая узел напряжения, который почувствовала с того самого момента, как только взглянула на него.

— Он был моим героем, — тихо ответил Майлз. — Моим лучшим другом...

На этом он замолчал. Голос исчез, а руки затряслись. Он сжал их в кулаки и засунул под бёдра, стараясь спрятать дрожь. Есения не стала заполнять паузу. Она просто ждала так, как ждёшь рядом с человеком, только что получившим сокрушительную новость. Даже если ты ничего не слышишь, ты знаешь, что в его голове сейчас слишком шумно, чтобы говорить.

Однако спустя пять долгих минут она осторожно спросила:

— Могу узнать, что с ним случилось?

Майлз с трудом сглотнул. Образы пришли раньше слов: фары, слишком близко, слишком быстро, тошнотворный скрежет металла, хруст разбитого стекла, тот нечеловеческий звук, который зарылся в память и не отпускал.

— Авария... — Едва слышно прозвучал ответ. — Мы с мамой выжили, а он... — Он снова сглотнул. — Мама говорит, что я испытываю что-то вроде синдрома выжившего.

— Думаете, она права? — мягко спросила Есения. — Вы вините себя в том, что случилось?

Он съёжился.

— Я... я был за рулём... А тот водитель... Я ведь мог это остановить. Я должен был это остановить. И теперь, каждый раз, когда я закрываю глаза, всё, что я вижу, это... его глаза. Широко раскрытые и такие... пустые... — его голос дрогнул на последнем слове.

— Испытываете ли вы проблемы со сном?

— Да.

Хотя она и не нуждалась в ответе. Всё его лицо носило шрамы инсомнии: тупость во взгляде, тёмные полумесяцы под глазами и такое выраженное изнеможение, которое совсем не подходило ему по возрасту.

— Вам снятся кошмары? Из-за них вы не можете спать?

— Да, иногда. И я... — его голос вдруг стал пустым. — Мне кажется, я тоже должен был умереть. Это было бы справедливо.

Есения слегка наклонилась вперёд.

— Майлз... ваши чувства реальны и очень болезненны, и я не собираюсь обесценивать эту боль. Горе часто ощущается как океан, особенно когда вы оказываетесь в самом центре шторма. Но, пожалуйста, знайте: то, что вы выжили... это не кара. Не приговор. Это второй шанс. И ваш отец... я уверена, он никогда бы не хотел, чтобы вы жили в такой душевной муке. Ни один любящий родитель не хотел бы, чтобы его ребёнок носил в груди вину вместо сердца.

Майлз издал тихий, прерывистый звук, что-то среднее между вздохом и всхлипом, и уткнулся лицом в рукав.

— Я просто хочу, чтобы всё было как раньше... — выдавил он. — И я не хочу забывать...

Есения позволила тишине повиснуть между ними, не подталкивая разговор дальше. Она знала, что в терапии паузы порой бывают столь же важны, как и вопросы. И затем, спустя мгновение, она мягко продолжила:

— Вы уже сделали первый шаг, Майлз. Вы пришли сюда. И наша работа будет не о том, чтобы стереть его из памяти, а о том, чтобы научиться жить с произошедшим так, чтобы это не ломало вас изнутри. Так, чтобы он мог вами гордиться."

— Но... — он поник, в глазах мелькнул страх, во взгляде головокружение. Она вмиг уловила, что он не готов развивать эту тему. — Я... Простите... — пробормотал он. — Мне очень трудно об этом говорить.

— Я вас понимаю. Делиться такими личными вещами с незнакомым человеком может быть довольно затруднительно. — Она закрыла блокнот, не сделав ни единой пометки на странице, и отложила его в сторону, как бы давая понять, что он здесь не предмет оценки и не объект анализа. Затем она тихо поднялась и подошла к чайнику в углу. — Поэтому предлагаю нам сегодня заняться чем-то другим, — сказала она через плечо. — Предлагаю попить чаю и поболтать о чём-нибудь другом, не касающемся этой темы. Мы можем пока что отложить все тяжёлые разговоры в сторону и просто узнать друг друга получше, чтобы вы чувствовали себя комфортно рядом со мной. Как вам такая идея?

Майлз замялся, а затем едва заметно улыбнулся. Это было мимолётное, почти непроизвольное мышечное движение, но его присутствие было очевидным.

— Звучит неплохо.

—Но, — добавила она, поворачиваясь к нему с полуулыбкой, — у меня есть одна маленькая просьба, если вы не возражаете.

— Что такое?

— Я хочу вам помочь. Правда хочу. Но для этого мне нужна ваша помощь. Прошу вас, на нашей следующей встрече, если вы, конечно, захотите ещё раз со мной встретиться, постарайтесь быть немного более открытым. Совсем немного. Понимаете... терапия не сможет помочь, если человек не готов приложить усилия. Поэтому не нужно меня стесняться или бояться. Для таких людей, как я, всё это? — она обвела рукой свой кабинет. — Для нас это повседневная жизнь. Просто обычная часть работы. Ничто из того, что вы скажете, не сможет меня шокировать. Понимаете, о чём я?

— Я понимаю, о чём вы, — кивнул он. — И... я обещаю, что постараюсь.

— Замечательно! А теперь по-настоящему важный вопрос. Зелёный чай или чёрный?

— Зелёный, — ответил он, не задумавшись. Затем тише добавил: — Папа всегда пил зелёный.

Её улыбка смягчилась, превратившись во что-то более личное, несущее тихое тепло. Она кивнула и повернулась обратно к чайнику.

Пока она хлопотала с чаем, Майлз чуть глубже утонул в диване, на этот раз не чтобы спрятаться, а чтобы просто устроиться поудобнее. И впервые за, казалось, вечность, страх больше не душил его. Он всё ещё был там, свернувшийся клубком, тихо гудящий в груди, но теперь уже не властвующий над ситуацией. И, может быть... может быть... тот странный старик с фотографией был не совсем безумцем. Может, доктор Крейвен и впрямь посланная Богом. Может, она — его единственный шанс выбраться из шторма, который всё ещё бушевал внутри.