Глава 8. Ночной визит

Утро встретило их обманчивым покоем — ни ветра, ни звуков из леса, ни признаков той ужасающей ночи. Всё было почти... нормально. Почти.

Джон молча собирал вещи. Его лицо было каменным, сжатыми губами он бросал чемоданы в багажник, не говоря ни слова. Маргарет с опухшими от слёз глазами держала Джинни за плечи и тихо уговаривала её не плакать. Девочка не плакала — только смотрела в сторону леса и время от времени вздрагивала.

Когда всё было готово, Джон сел за руль, повернул ключ — и... ничего. Только сухой, щёлкающий звук. Он попытался снова. И снова. Ни звука мотора, ни дрожи кузова. Машина будто умерла.

— Нет… — прошептала Маргарет, — только не это…

Джон вышел, поднял капот, колдовал над двигателем, проверял провода, топливо, стартер. Бесполезно. Машина не подавала признаков жизни.

— Она не заводится, — Джон в отчаянии ударил по рулю,— проклятье!

— Мы не можем остаться здесь на ночь!, — голос Маргарет сорвался,— Эта ведьма.. он не отпустит нас! Она вернется за нами!

Джон посмотрел на нее, затем перевёл взгляд на Джинни, которая, съежившись, пряталась за чемодан.

— Хорошо, — сказал он наконец, — мы переждём ночь у Ганса и Элизы.

Он взял дочь на руки, Маргарет — их вещи, и они покинули проклятый дом, не оборачиваясь. Тяжёлые тени деревьев на дорожке казались уже не просто тенью — они были чем-то живым, вечно наблюдающим.

И когда они дошли до дома соседей, Джон постучал. Почти сразу дверь отворилась. На пороге стояли Элиза и Ганс — встревоженные, в глазах тревога, будто они уже чувствовали беду.Элиза шагнула ближе:— Господи… что случилось? Вы выглядите так, словно сами смерть увидели.Маргарет опустила голову, прижимая к себе Джинни. Джон тяжело опустился на ближайший стул, сжал руки так, что побелели костяшки, и заговорил хрипло, словно каждое слово вырывалось из раны:— Это ведьма. Она пришла за моим сыном. Дик… — голос его дрогнул, — он проснулся ночью. Я услышал его крик....Он провёл рукой по лицу, словно хотел стереть перед глазами страшную картину:— Джинни сказала, что видела… большую чёрную сову, уносящую его. Я бросился в лес. Кричал его имя, рвал себе горло. И вдруг — он стоял там, на поляне. Но это был не он. Его глаза были чёрные, кожа трескалась… ведьма взяла его облик. Она бросилась на меня, и я выстрелил. Попал. Она закричала и исчезла в дыму....Джон закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза:— Но Дика с нами больше нет. Она забрала его...

Ганс покачал головой и хмуро сказал:

— Это бесполезно, Джон. Ведьму нельзя убить. Не пулями. Не огнём. Ничем. Она уже мертва. Она — нечто иное. Тень, проклятие… месть, ставшая плотью.

Элиза мягко прикоснулась к его плечу, затем повернулась к Колинзам:

— Вам нужно всё знать. Всё, что мы знаем. Заходите.

Они вошли в тёплый, уютный дом, где витал аромат трав и воска. Джон и Маргарет уселись у очага, Джинни устроилась рядом. Элиза поставила на стол чашки с горячим чаем и открыла старую, потрёпанную книгу. Переплёт был кожаным, на нём выжжен колдовской символ — круг, в который вписана чёрная сова с расправленными крыльями:

— Это старинный фолиант, — сказала Элиза, — принадлежал моей бабке. Здесь собраны легенды, поверья и… то, что на самом деле происходило в этих краях. Вы должны это прочитать. Только тогда вы поймёте, с чем имеете дело.

Она медленно перелистнула страницы, и в комнате повисла тяжёлая тишина, наполненная только шорохом древней бумаги и глухим тиканьем часов.

Джон стоял у окна, чувствуя, как тьма сгущается вокруг, а ветер, пронизывающий дома, шепчет что-то нечеловеческое. В голове было пусто, но одно ясно: Ведьма не остановится.

Элиза села у камина, её лицо было тусклым в свете мерцающего огня. Она говорила тихо, как будто боялась произнести больше, чем нужно:

— Когда Мазилина прокляла вашего предка, Генрих, конечно, не воспринял это всерьёз, — начала она, не поднимая глаз, — слишком горд был. Он построил этот дом прямо на краю леса. Он хотел показать, что не боится её, что проклятия — это всего лишь слова.

Джон перевёл взгляд на зловещую тень за окном, не понимая, как такие древние силы могут быть так близки.— Но смелость не спасла его, — продолжила Элиза, — Мазилина добралась до него. До всех, кто жил в этом доме. И до тех, кто пришёл после. Её не остановить.

В глазах Элизы мелькнуло что-то похожее на страх.

— Она не покидает лес, Джон, — тихо сказала Элиза, — это её дом, её территория. Она привязана к этому месту. Она может обитать в тенях и в ночных ветрах, но её настоящее тело... её останки, они спрятаны.

Джон сжался от мысли, что Мазилина может быть не просто духом, а чем-то более зловещим:

—Её останки до сих пор не упокоены, — тихо сказала Элиза, — они лежат в старом сундуке, спрятанном в церкви, что стоит в самом центре леса. Когда-то там была деревня — та самая, где ведьму схватили и сожгли. Но после её смерти люди начали один за другим покидать эти места. Дома опустели, и вскоре вся деревня исчезла. Лес поглотил её, словно сама ведьма не дала никому остаться, не дала земле забыть её. И только потомки Генриха Гебринштара могут похоронить её. Только тогда она обретёт покой. Если её не похоронят, она никогда не уйдёт.— Я должен найти этот сундук, — сказал Джон, сжимая кулаки,— и уничтожить всё, что она оставила после себя.

Элиза взглянула на него, и в её глазах было не только страдание, но и тень надежды:

— Если ты не успеешь... если ты не сможешь, Мазилина заберёт вас!

В ту ночь Джон не мог заснуть. Его мысли вращались вокруг древних проклятий, древних ритуалов. Он знал, что путь в лес будет опасен, что та деревня, та церковь, не просто заброшены — они охраняются самими тенями, что живут в лесу. Но если Мазилина продолжала контролировать этот мир, этот дом, он знал, что их жизни в опасности.

Наступила ночь. Она была такой тихой, что каждый звук отдавался в доме, как чужой удар по стеклу. Джон сидел за столом, в голове — пустота, только в висках стучало тревожное «ттук-ттук». Вдруг что-то скользнуло за окном — лёгкие шаги, словно щёлканье ветки, но ровное и намеренное. Сердце подпрыгнуло.Он поднялся и подошёл к окну. Сначала всё было черно, затем в стекле отчётливо отпечатался силуэт. Лицо. Это было лицо Дика, бледное и неподвижное, глаза — как два пустых колодца. Подойдя ближе, Джон заметил, что кожа на лице мальчика словно обуглена, губы чуть приоткрыты, и оттуда доносился шёпот, чужой и холодный:— Папочка… я пришёл за вами… — прошептал голос, пустой, как эхо в заброшенном доме.Джон почувствовал, как что-то внутри него сжалось: это не сын. Это обман. Это — Мазилена. Сердце сдавило до боли, руки начали дрожать. Вспомнив мешочек с солью, он схватил его одной рукой, другой — рассыпал белую линию там, где дверь касалась пола, быстро, будто спасая последний рубеж света. Соль падала скрипящими зернами; она пахла металлом и холодом, и в пальцах у Джона дрожала не только усталость, но и страх.Дверь заскрипела и отворилась сама по себе, петли рыдали, как старые раны. На пороге стояла она — Мазилена. Из-под капюшона струился туман; лицо её было скрыто тенью, но глаза пронзали, как раскалённые угли. Воздух вокруг похолодел; из её присутствия исходил запах сгнившей травы и горящего волоса:— Я пришла за вами, — прошептала она голосом, что был одновременно женским и слишком старым, словно соскребали со дна гроба.Джон почувствовал, как голос ей отдаёт в костях. Телу было трудно дышать, как будто воздух стал вязким. Он стоял, заломленный страхом и решимостью; знал: если она войдёт — конец.Она ступила вперёд. Нога зацепила соль. Зёрна под её ботинком заскрипели, словно вскрикнули. На мгновение лицо Мазилены исказилось, будто плёнка, натянутая на оскал, порвалась. Она издала протяжный, звериный рык — звук, от которого в горле Джона скребло и сжималось. Кожа на её руках почернела и треснула, кости щёлкнули, суставы выгнулись в неверных углах, и тело растянулось, приняв форму громадного зверя — черного, как забвение.Волк, но неправильный: морда была длиннее человеческой, пасть раздулась до кошмара, в зубах сверкала ненависть. Его глаза горели багровым огнём, в них плясали образы утраты. Он набросился на соляной круг, лапы били по белой полосе; каждый удар посылал мелкие, едва слышные пузыри и запах горелой соли. Соляной барьер горел не огнём, а каким-то внутренним холодом: там, где лапа коснулась линии, соль расползалась тёмной кромкой, будто таяла в немом присутствии чудовища.Ведьма-волк взвыла, звук разорвал ночную тьму; её сила бесилась, но ей не было дано переступить белую черту. Она отпрыгнула, хлыстом клочья тумана разлетелись по двору, и зверь, сдавшись, как будто отогнанная болезнь, рванул в лес. Его силуэт распался в тумане, и в последний миг Джон увидел, как из тени выпал кусок чернильного пера — как знак, что она была здесь.В доме осталось молчание, густое и давящее, и запах гари не сразу ушёл, словно в воздухе ещё жил её след. Джон дышал тяжело; ладони его были белы от сжатия мешочка. На пороге, где дрожали зерна соли, насыпь подписалась тонким чёрным следом — как будто что-то обуглило край барьера. Смысл был ясен: барьер выдержал, но не без следа.Он почувствовал, что это лишь начало. Внутри горела истаящая уверенность: ведьма не остановится. Где-то в лесу, между деревьями, сейчас лежала её затаённая ярость; она возвращалась, чтобы добрать своё. Джон опустился на корточки, пальцы вонзились в холодную соль, и, глядя на чёрный след, прошептал, больше себе, чем кому-то:— Это не конец. Это только начало.И когда в тишине снова зазвучал отдалённый голос совы, он понял, что ночь только набирает силу.