20 - Прости меня

Vinnie.

Я приехал домой уставший до боли в плечах, но единственное, о чём думал, — увидеть Джерен. Хотелось просто увидеть её силуэт в коридоре, услышать её шаги. Мне кажется, я начинаю влюбляться. И это — самая глупая, самая запретная вещь, которую я могу себе позволить.

Но я ничего не могу с этим сделать.

В ней есть что-то… то, что цепляет сильнее, чем я пытаюсь признать. Я никогда не испытывал недостатка внимания, но с ней всё не так. Она не похожа ни на одну девушку, что была рядом. Ни одна не заставляла меня думать о себе так часто.

Жаль, я не могу сказать ей этого. Жаль, что между нами — слишком много неправильного. Мы ведём себя как подростки, которые не умеют говорить прямо, только вот ставки у нас куда выше. И да, я знаю, какое место занимаю в её жизни: похититель, угроза, человек, которому нельзя доверять.

Но есть одно, в чём я уверен — я никогда не смогу её ранить. Даже голос повысить не смогу.

Иногда она напоминает ангела, хоть и скрывает это за своей холодной, опасной профессией.

Стоит ли ей признаться? Я не знаю. Каждый раз, когда думаю об этом, внутри поднимается тягучий страх — страх быть отвергнутым. Он смешивается с чем-то почти детским, нелепым, но от этого ещё сильнее. Я знаю обо всех её ухажёрах, о том единственном бывшем, и, честно говоря, меня не интересуют детали. Неважно, что между ними произошло. Важно другое: я не хочу видеть её рядом с кем-то ещё.

Это чувство… оно новое. Неприятное, жгучее, цепляющее за рёбра. Я никогда раньше его не испытывал, а теперь оно появляется всякий раз, когда я думаю, что она может улыбаться кому-то другому так же, как временами улыбается мне. Ревность — так это называется. И мне совсем не нравится, насколько сильно она поселилась во мне.

Интересно, что она сейчас делает. Эта мысль не даёт мне покоя, хотя я пытаюсь отмахнуться. Хватит, Винсент, у тебя дел выше крыши. Нужно привести себя в порядок, умыться, переодеться, просмотреть файлы — новые «товарищи» снова натворили дел, и теперь всё это на мне. Когда, чёрт возьми, я смогу хотя бы на день выдохнуть?

С этими раздражённо-усталыми мыслями я поднимался по лестнице, чувствуя, как что-то внутри неуловимо тянет меня вверх — туда, где должна быть Джерен. Хотя я старательно делаю вид, что просто иду по своим делам.

Я подошёл к комнате Джерен, остановился у двери и прислушался. Тишина. Даже слишком тихо. Странно… Ладно, наверное, она уже спит — время позднее, а день у неё был тяжёлый.

Я повернул обратно и направился в свой кабинет. На ходу мысленно перебирал дела, пока не положил руку на дверную ручку… и сразу насторожился. Замок был закрыт только на один щелчок. Один.

Я всегда закрываю на два.

Внутри всё мгновенно переключилось. Тело напряглось, дыхание стало тише. Я медленно достал оружие из внутреннего кармана, сжал рукоять так, будто от этого зависела моя жизнь.

И, затаив дыхание, приготовился к нападению.

Я медленно, почти незаметно провернул ручку и приоткрыл дверь — ровно настолько, чтобы увидеть, что творится внутри. Свет был приглушён, жалюзи закрыты, а воздух будто стоял на месте, густой, настороженный. И в этой тишине, посреди моего личного пространства, среди всех моих тщательно спрятанных теней, стояла она.

Джерен.

Наклонившаяся над столом, с зажатой между пальцами страницей, на которой никогда не должно было оказаться её имени. Хрупкая, сосредоточенная, опасно близкая к тому, что я всё это время прятал — не потому, что хотел скрыть зло, а потому что знал: правда может сломать куда больнее, чем ложь.

И в этот момент в животе будто что-то провалилось.Мой самый большой страх, то, что я закапывал глубже всех остальных тайн, стоял прямо передо мной — дышал, читал, понимал.

Я столько времени убеждал себя, что сумею удержать её подальше. Что если буду аккуратным, предусмотрительным, внимательным — она никогда не увидит того, каким я был, каким меня сделали. Я закрывал этот кабинет на два щелчка каждый вечер, как цепью связывая собственное прошлое, лишь бы оно не добралось до неё.

Я стоял в дверях, держась за оружие, хотя уже понимал: мне нужно было защищать не себя, а её — от меня же. От своей истории, от чужих решений, от того мальчишки, который когда-то писал дрожащей рукой «я не хочу это делать», понимая, что выбора у него всё равно нет.

Она не заметила моего присутствия сразу. Её пальцы касались бумаги осторожно, будто она держала не документы, а свежую рану. И от этого внутри кольнуло ещё сильнее.

Я знал, что этот момент придёт.Что любой замок когда-нибудь окажется вскрыт, любая ложь — треснет.Но я всё равно надеялся, что успею… что-то изменить. Стать лучше? Чище? Безопаснее для неё?

Смешно.

Потому что, наблюдая за ней сейчас, я понял: момент неизбежности наступил. И теперь мне придётся жить не с тем, что она нашла, а с тем, что она почувствует, когда поднимет взгляд и увидит, кто стоит в дверях.

И я впервые по-настоящему испугался.

Не за себя. За нас.

Я выдохнул — тихо, почти бесшумно, но в этой комнате, где воздух стоял, будто боялся пошевелиться, даже этот звук прозвучал как шаг по стеклу. Вздох не облегчения — признания. Сигнал того, что сопротивляться больше бессмысленно. Она нашла всё. Добралась до самого страшного, до того, что я столько лет прятал глубже собственных костей.

Джерен резко обернулась. В её движении было что-то дикое, инстинктивное — и прежде чем я успел произнести хоть слово, она схватила со стола бутылку вина, как оружие. Готова защищаться. Готова нападать. Готова на всё… кроме правды, которая уже была у неё в руках.

Когда она увидела, кто стоит в дверях, её плечи чуть опустились. И всё же мы оба вздохнули одинаково — будто поняли, что точка возврата давно пройдена.

Мы молчали.Это молчание было хуже любого крика, хуже угроз и требований — оно звенело.

Я сделал шаг, затем ещё один, прошёл вглубь кабинета и сел на свой низкий диванчик у стены.— Теперь ты всё знаешь, — сказал я спокойно, хотя внутри всё жгло. — Или почти всё.

Она стояла напротив, крепко держа бутылку, будто она могла дать ей ответы. Или защитить от них. Её взгляд — прямой, осторожный, изучающий. Будто она пыталась разобрать меня на части, найти среди них ту, которую ещё можно верить.

Я кивнул на место рядом.— Присаживайся.

Фраза прозвучала мягче, чем я ожидал. Слишком мягко для человека, которого она только что поймала на тайне. Но в голосе всё равно проскальзывало неизбежное — разговор больше не отложить.

— Я должен был рассказать тебе всё, — слова еле прошли сквозь горло. — Но я боялся.Я боялся тебя потерять. Боялся увидеть в твоих глазах то, что увидел бы сейчас. Всё, что я устроил…Это была глупая, огромная ошибка. Прости меня.

Я обнял её — крепко, будто боялся, что она растворится, и в то же время осторожно, почти нерешительно. Как человек, у которого руки впервые стали мягкими.

— Ты не виноват, — тихо ответила она и провела ладонью по моей голове.Так спокойно, будто не держала только что в руках улики моей жизни.

— Я виноват перед тобой, — я поднял взгляд с её плеча. — Я не должен был тебя красть. Не должен был превращать всё это в спектакль… в твою клетку.

Она смотрела на меня внимательно, медленно, будто каждый мой жест приходилось переводить на свой язык.

Я взял её за талию — не удерживая, а будто проверяя, жива ли связь между нами.— Я хочу тебя отпустить, Джерен. — слова вышли ровно, но сердце дернулось. — Ты не должна быть здесь, взаперти.Я скажу, чтобы тебе помогли собрать вещи. Чтобы ты была свободна.

Я начал подниматься, готовый сделать то, что должен был сделать давно. Но её пальцы внезапно сомкнулись на моей руке — крепко, почти болезненно.

— Не надо, — она качнула головой, и в голосе впервые за долгое время не было ни страха, ни злости.Только честность.— Я не хочу.Пауза.— Я не хочу уходить.

Её слова ударили сильнее любого обвинения. И освободили меня сильнее любого прощения.Я опустился обратно рядом с ней, будто пол под ногами перестала быть твёрдой. Она смотрела прямо на меня — спокойно, уверенно, так искренне, что мне захотелось отвернуться, лишь бы не увидеть там отражение собственной вины.

— Да, я думала о побеге в первый день, — призналась она тихо, без упрёка. — Но… я не смогу уйти. Не смогу оставить тебя.

Как же больно это слышать, когда знаешь, что не заслужил ни одного её слова.

Вот я и есть — полный идиот.

— Но… я похитил тебя, — выдавил я, будто напоминая ей то, что она не должна забывать.

— Я знаю, — она чуть опустила взгляд, потом подняла снова, спокойнее. — Я всё понимаю.Пауза.— Я думаю, нам просто нужно время.

Время.Слово, которое я никогда не позволял себе.Слово, которое либо лечит, либо ломает.

Она сказала это так легко, будто верила, что мы способны пройти через всё, что стоит между нами — кровь, страх, решения, сделанные в темноте.

А я вдруг понял, что если она просит времени… я готов ждать. Сколько нужно.

— Ты… меня тоже прости, — её голос стал тише, мягче. — Я нарушила твои границы. Я узнала то, что не должна была знать.

Я посмотрел на неё, а она не отвела взгляд. Честность — почти болезненная, почти детская.

— Прошлое… оно и правда должно оставаться прошлым, — я попытался улыбнуться, но вышло криво. — Переживу. Как-нибудь.

Она слегка сжала мою руку — осторожно, будто боялась сделать больно.

— Если захочешь, — тихо сказала она, — мы можем поговорить об этом позже. Не сейчас.

И прежде чем я успел ответить, она накрыла мою ладонь своей — тёплой, маленькой.

— А сейчас… давай просто ляжем спать. — Она наклонилась ближе и едва-едва коснулась моей щеки. Поцелуй — почти невесомый, как прикосновение ветра, честный, спокойный.

И в этот момент я понял: сколько бы тьмы ни было между нами, она всё равно видит во мне человека.