Тихое эхо прошлого

Коридор поглощал меня целиком. Стены из полированного ореха будто сжимались — тёплые, гладкие, но бесконечно равнодушные. Они отражали мою фигуру, и отражение казалось чужим: не я, а тень, случайно забредшая в этот дом. Всё было слишком гулким, слишком золотым, как будто я попала в музей, где даже воздух принадлежит не тебе.

Мои шаги вязли в ковре, и с каждым шагом казалось, что дом сопротивляется — мягко, вежливо, но непреклонно. Как будто пытался сказать: не сюда, не тебе.

— Ваша комната.

Эльвира кивнула и исчезла за дверью, оставив меня наедине с...

Роскошью.

Не просто спальней — пространством, где время будто застыло в роскошной позе. Потолок украшала фреска — херувимы глядели сверху на меня, словно с сожалением. Свет от гобеленового абажура плавал по стенам, как утренний туман в церкви.

И кровать. Огромная, тяжёлая, с балдахином из молочного атласа — как облако, спустившееся в залитый золотом интерьер. Моя старая раскладушка на фоне этого казалась бы изломанным насмешливым скелетом.

Я подошла ближе и провела рукой по покрывалу. Шёлк пружинил, как кожа живого.

Слишком мягко. Слишком... безопасно. Почти нагло.

"Ты всё испортишь. Обуза."

Внутри щёлкнуло. Голос тёти, как кнут — не крик, а привычная, вязкая ядовитость. Я отдёрнула руку, будто на ней вспыхнул ожог. На покрывале осталась едва заметная морщина, как след от моей вины.

Запах.

Что-то живое. Ни пыль, ни дорогие духи. Что-то... тёплое.

Я повернулась.

На мраморной тумбочке стояла серебряная рамка. В ней — Марк, с лицом в клубничном мороженом. Он хохотал — настолько искренне, что у меня всё внутри сжалось, как от слишком холодной воды.

"Мама, смотри!"

Но это не его голос. Это мой.

С того самого дня, когда мы с мамой ели мороженое в парке. Я ещё тогда не знала, что это — последний раз. Что на следующий день она уедет. Через день — папа. Через неделю мне скажут слово "авария", и оно навсегда сделает меня другой.

Я схватила рамку так резко, что металл врезался в пальцы. Хотелось, чтобы боль перебила всё остальное.

Громкий хлопок.

— Нашёл!

Марк влетел в комнату, как огненный метеор. На нём была пижама с динозавром, волосы стояли дыбом. Глаза сияли.

— Я думал, ты испарилась!

Он прыгнул прямо в меня, обвивая ногами мою талию. Его ладошки — липкие, горячие — легли на мои щёки.

— Проверим: твёрдая... тёплая... не призрак!

Я засмеялась, но где-то глубоко в груди ёкнуло — слишком знакомо. Я тоже так делала когда-то — ставила ладонь к носу тёти, проверяя, дышит ли она после водки и таблеток.

— Мы же виделись десять...

— Шестьсот секунд! — перебил он и уткнулся носом в мою шею. Замер. Вдохнул.

— Ты пахнешь как...

Пауза. Вздох. Почти трепет.

— Мама.

Слово было не громким, но вес его придавил меня с головой.

Я осторожно взяла его за плечи.

— Марк, я же...

— Т/и, — поправила себя, но голос выдал всё.

Он отстранился. Его глаза — такие же серые, как у...

Как у него.

И в них — слёзы.

— Но ты же...

Хруст.

Где-то рядом. Костяшки пальцев.

Я повернула голову.

В дверях стоял он.

Александр.

Один взгляд — и весь воздух в комнате будто свернулся в трубочку.

Он сжимал дверную ручку так, будто хотел выломать её. Вены на шее выпирали, как струны, и было видно, как он сдерживается.

— Марк.

Холод. Но не ледяной. Жидкий азот.

— В свою комнату иди.

Мальчик напрягся, но не отпускал мой рукав.

— Пап, но она же...

— Сейчас.

Просто взгляд.

И Марк поплёлся к двери. На пороге остановился:

— Спокойной ночи... мама.

И исчез.

Тишина была вязкой, как мёд. И такой же душной.

Александр вошёл. Его шагов не было слышно, только шорох ткани.

— Он не называл так никого с тех пор, как... — он осёкся. Проглотил фразу. Поправил манжет, будто пытался вернуть себе контроль.

— Его глаза. Ты видела?

Я кивнула. Там был свет, который я давно не видела. Свет, которым не светят ёлки. Свет, которым светят любимые.

— Если он снова... — он подошёл ближе и неожиданно взял меня за запястье. Не грубо — скорее, как врач: ищет пульс.

— Не поправляй его.

Его пальцы были горячими. И пульс в них — слишком быстрый.

— Но я не хотела...

— Он выбирает, кто достоин этого слова.

Он посмотрел на рамку в моей руке.

— А ты... Ты знаешь, каково это — потерять тех, кто зажигает в тебе свет.

Он разжал пальцы. Вышел.

Дверь мягко захлопнулась.

Я осталась одна.

Рамка дрожала в руках. А на покрывале — пятно. Маленькое, круглое.

Слеза.

"Он прав," — подумала я. — "Я не смогу его разочаровать."