Няня. Без фальши

Я не искала чуда.

Честно. Даже не мечтала.

Мне бы сухие носки и, чтобы никто не орал.

Дождь хлестал по капюшону, будто злой ребёнок бросался горстями мелких камешков. Вода находила все щели — лезла за ворот, стекала по спине тонкими змейками, от которых сводило лопатки. Холод пробирался внутрь не сразу, а исподтишка — как страх, к которому уже вроде бы привык, но всё равно каждый раз вздрагиваешь.

Кеды хлюпали. Грязная вуаль асфальта отражала блеклый свет фонарей, и я упрямо смотрела в подмокший тротуар, будто он мог дать ответ — что делать дальше.

Одна трещина. Вторая. Третья... На двенадцатой — не то фантик, не то мусор.

Я притормозила.

Объявление.

«Няня. Без фальши.»

Слова плыли — фломастер расплылся от дождя, буквы стали неуверенными, как будто написаны дрожащей рукой. Но взгляд зацепился, как крючком. А сердце — стукнуло.

Мелко, быстро. Ни с того ни с сего.

Рука сама сорвала лист. Бумага размокла, надорвалась по краям — я судорожно сжала обрывок в кулаке. Он был холодный, как кусок льда, но внутри меня зашевелилось что-то живое, забытое.

Дальше — башня.

Стеклянный небоскрёб, будто нож, вонзался в небо. Всё вокруг было слишком глянцевым, слишком чистым — не место, где ты ожидаешь быть нужной. Лифт подхватил меня и взмыл вверх. Давление хлопнуло в уши, как в самолёте, и я попыталась глотнуть, чтобы их продуть, но вместо этого в нос ударил запах.

Холодный. Как металл. Как мраморный пол в больнице. Смешанный с кофе — горьким, дорогим, слишком резким.

Этот запах был не про уют. Он был про власть.

Ассистентка появилась, как будто материализовалась из воздуха — идеально прямая спина, каблуки отбивали сухой ритм по полу.

— Господин Косолапов будет с минуты на минуту, — проговорила она, не поворачивая головы.

Голос — будто автоответчик. Вежливый. Безжизненный.

Я стояла в холле, как школьница на ковре у директора. Ладони вспотели, и я быстро вытерла их о бёдра. Ткань джинсов впитала влагу, но пальцы остались липкими — как будто в сироп макнула.

«Только бы не кричал... Только бы не...» — застучало в голове.

Мамины глаза всплыли перед глазами — узкие, как лезвия.

"Опять задержалась? Ты специально, да?"

Гостиная встретила огнём. Камин.

Но это была картинка, не больше.

Пламя трещало ровно, будто по сценарию. Стекло не отдавалось теплом. Воздух — прохладный, с привкусом кондиционера. Ни жара, ни уюта. Красиво, но чуждо.

Как выставка интерьеров.

И тогда — шаги.

Тихие.

Но воздух будто сдвинулся, как при сквозняке.

Он вошёл.

Чёрный пиджак.

Неряшливо взъерошенные волосы — но не от ветра. От жестов, в которых было что-то... бессильное. Как будто он пытался что-то стереть.

Взгляд — серый, тяжёлый, как сырая сталь.

Он замер, глядя на меня.

Мгновение длилось дольше, чем нужно.

— Вы... — его голос прозвучал хрипло, с надрывом, как ржавый механизм, — похожи.

— На кого? — спросила я, хотя горло сдавило — слова едва прошли.

Он не ответил.

Вместо него — топот. Маленький, частый. Как у щенка, выскочившего из-за угла.

— Мама?

Мальчик лет пяти — лохматый, в мятой пижаме с динозаврами — влетел в комнату и застыл. Его глаза...

Я узнала этот взгляд. Сразу.

Та же тяжесть, тот же цвет стали — только чище.

Без груза. Пока что.

Он шагнул ближе, медленно, будто не верил.

Потом — резкий рывок. Обнял.

Я не успела даже вдохнуть.

Тёплые, горячие ладошки прижались к моим бёдрам, нос ткнулся в свитер, туда, где сердце. Он вдохнул шумно, глубоко.

Как будто искал.

— Ты пахнешь... как мама, — выдохнул он, не поднимая глаз. — Вот тут... здесь.

Маленький пальчик ткнулся в грудь.

Меня прошила дрожь — не от холода. От чего-то другого. Давно забытая мука внутри рванулась наружу, но я держалась.

Не обняла.

И не отстранилась.

Просто опустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне.

Он был тёплый, липкий от конфет. Волосы пахли клубничным шампунем и чем-то родным — детским потом. Не противным. Живым.

Он вцепился в свитер, как утопающий.

И я почувствовала, как в груди щёлкнуло.

Замок. Давно закрытый.

Александр стоял, будто окаменев. Только сжата челюсть и тонкая жилка на шее говорили, что он не статуя.

— Он ни к одной няне не подошёл, — проговорил он, почти шёпотом. — Две недели... истерик. А теперь...

Марк обнял крепче. Его сердечко билось так часто, что я ощущала каждый толчок кожей.

Он прошептал:

— Не уходи. Пожалуйста.

И я...

Не смогла бы уйти. Уже не смогла.

Александр резко вдохнул, будто только сейчас вспомнил, что должен дышать.

Вытащил телефон — движения быстрые, как у человека, привыкшего командовать. Экран светился холодным светом.

— Контракт, — бросил он. — Сейчас же.

Я подняла глаза.

— Я... я только на лето...

— Ты остаёшься, — перебил он, даже не взглянув. — Он выбрал тебя.

Марк скользнул ладошкой в мою.

Рука липкая, но уверенная.

Маленький якорь.

«Не отпустит» — пронеслось в голове.

И я... не хочу.

Александр молча положил на стол папку.

Жест — как выстрел. Быстрый, уверенный, финальный.

Я вздрогнула.

Он раскрыл её — идеально ровные листы, гладкие, будто только что вышли из принтера.

Ни одной помарки, ни одной живой черты.

Контракт был идеальным, как операционный стол.

— Годовой, — сказал он, и в голосе не дрогнуло ничего. — Подпишешь — комната твоя. Откажешься — лифт вниз уже ждёт.

Холод.

Не от кондиционера. От слов.

Я провела пальцем по обложке.

Кожа под ними была влажной — ладони вспотели. Сердце тяжело бухнуло где-то под грудиной.

— Я... — выдавила я, — я не планировала... жить здесь. Мне нужно...

— Время? — перебил он мягко, но взгляд остался острым. — У тебя было всё время, пока шла под дождём.

Он снова откинулся на спинку кресла. Пальцы сцепил перед лицом, как молитву.

Глаза не моргали.

Я почувствовала, как будто попала под прожектор. Каждое движение — видно, каждая мысль — читается.

— Марк, — вдруг сказал он. — Выйди, пожалуйста.

Голос был тихий. Почти ласковый.

Но мальчик замер. Его пальцы всё ещё сжимали мой рукав.

— Но, пап...

— Сейчас.

Одно слово. Низкое. Ровное. Без угроз.

И всё же — весомее крика.

Марк опустил голову, не глядя на отца. Побрёл к двери. Его пижама с динозаврами тихо шуршала по полу.

Он не попрощался.

Дверь закрылась.

И комната сразу потемнела.

Александр встал. Медленно.

Как будто опасался испугать кого-то.

Или, наоборот, хотел, чтобы я почувствовала: хищник проснулся.

— Ты думаешь, это случайность? — шаг вперёд. Тихий, почти бесшумный. — Что он подошёл именно к тебе?

Я попятилась. Инстинктивно. Но кресло уже упиралось мне в спину. Дальше некуда.

— Я... не знаю... — выдохнула.

Он подошёл ближе.

Теперь между нами не осталось воздуха. Только запах — древесный, терпкий, с металлической нотой. Не парфюм — оружие.

— Он никого не подпускал. Ни нянь, ни психологов. — Голос будто лезвие, скользящий по коже. — А тебя... он обнял. Назвал мамой.

Его рука вдруг оказалась позади моей спины.

Не касаясь. Просто — блокируя путь.

Он склонился — медленно, как змей. Его дыхание коснулось моего уха.

— Ты уже предаёшь его, если уйдёшь.

Сердце не билось — стучало кулаками. Где-то ниже, в животе.

Я сжала пальцы в кулаки, ногти впились в ладони.

— Это... это манипуляция, — прошептала я, но голос дрогнул.

Он усмехнулся. Не по-настоящему. Просто дёрнулся угол рта — почти в насмешке.

— Нет. Это факт.

Он выпрямился. Резко.

Достал ручку. Тяжёлую, чернильную, с золотым пером. Сунул мне в пальцы — твёрдо.

— Подпишешь — сегодня же будешь есть с ним ужин. Откажешься — он снова будет рыдать в подушку. Месяц. Может, два.

Выбирай.

Я посмотрела на контракт.

Буквы плыли.

Как в детстве, когда поднимается температура и всё вокруг теряет очертания.

А если я не справлюсь?

А если это ловушка?

А если я тоже уйду? Оставлю его, как мама?

И вдруг — тонкий, еле слышный всхлип.

Где-то за дверью.

Марк.

Он старался тихо, но... не справился.

Как и я.

Мои пальцы сами двинулись.

Ручка оставила след на бумаге.

Подпись.

Александр даже не взглянул. Просто забрал папку.

Быстро. Холодно. Как будто это документ в суде.

— Комната на втором этаже. Вещи привезут завтра.

Он направился к выходу.

И на пороге — замер.

— И, Т/и...

Я подняла взгляд.

— Он верит, что ты вернулась. Не заставляй его хоронить эту веру дважды.

Дверь захлопнулась.

Я осталась.

Сидела, крепко сжимая дрожащие руки между коленей.

Я будто всё ещё стояла на них внутри. Перед Марком.

Перед этим домом. Перед собой.

Где-то за стеной — смех.

Детский. Звонкий.

Он уже ждал меня.

А я... больше не была чужой.