Глава 40. Первая ночь в Элдвуде

Комната родителей Эдриана — самая просторная в доме. В углу — старый комод, увитый полупрозрачным покрывалом из пыли, как будто кто-то попытался его сохранить, но время всё равно оставило свой отпечаток. Большая кровать с высоким изголовьем, покрытая выцветшим, но очень тёплым лоскутным одеялом, будто обнимала каждого, кто ложился на неё. Рядом — покосившийся шкаф с зеркальной дверцей, в отражении которой едва угадывались очертания кровати и силуэт пары, устроившейся на ней.Эрни и Мэри лежали под этим самым одеялом, тесно прижавшись друг к другу. Её голова на его плече, его рука на её спине, пальцы лениво выводят узоры вдоль линии позвоночника, будто успокаивая — всё, всё уже позади.— Он был... ну... странный, — шептала Мэри, вспоминая Эдриана, — я правда всегда думала, что он просто гордый и сам по себе, и вообще немного глуповатый. А потом мы остались вдвоём, и вдруг оказалось... что он настоящий. Такой, каким не бывает в людских историях. Не герой, не шут. Просто — настоящий.Эрни слушал её, не перебивая. Её голос был словно шёпот самой жизни. Он чувствовал, как в груди отзывается её дыхание, как трепещет её память. Она рассказывала, как они сидели у камина, перебирая страницы старых дневников, как вместе взламывали шифр, спускались в грот, как Эдриан не позволял ей сдаться даже тогда, когда казалось, что весь мир рухнул. Как они сидели на полу в комнате Мэри, уставшие, без сна и надежды. А потом — молчание.— Ты ведь что-то хочешь сказать, — наконец прошептала она, ткнув его носом в щёку.Эрни усмехнулся и приподнялся на локте. Его глаза были серьёзными. Не печальными — нет. Просто полными чего-то тяжёлого, но светлого.— Я видел Аарона, — тихо начал он. — В той долине. Он звал меня остаться. С ним, там. Сказал, что боль в прошлом, что будет только покой. И я... почти остался.Он вздохнул. Его пальцы крепче сжали её ладонь.— Но потом я вспомнил тебя. Не просто твоё лицо. Я вспомнил, как ты смеёшься, как хмуришься, когда читаешь, как прячешься в моих объятиях. Я понял, что если я останусь — я навсегда потеряю это. Тебя. Нас.Мэри развернулась к нему лицом, её глаза блестели. Он продолжил:— Я должен был пройти всё это, чтобы наконец понять... я не хочу больше провести ни одну ночь без тебя. Ни одной жизни без тебя.Он медленно сел и его серо-стальные глаза с вкраплением синеватого камня, словно отблеск кристаллов Источника, заблестели в свете луны, пробивавшемся сквозь окна и шторы. — Мэри Смит... хочешь быть со мной, пока всё это не закончится... и после?Её губы дрогнули. На секунду она забыла, как дышать. А потом, не отводя от него взгляда, так же тихо и тепло сказала:— Да. Хочу. Даже если придётся каждый день заново спасать мир — хочу.Они вновь легли рядом, не отпуская рук.А за окном, в тишине деревенской ночи, тонким инеем покрывалась крыша дома. И впервые за долгое время в этом доме родилось не воспоминание, а будущее.

***

Кухня в доме — не роскошная, но очень живая. На стенах — старые полки, заставленные стеклянными банками с засушенными травами, ягодами, корнями. Посреди комнаты — деревянный стол с выщербленными краями, на котором стоял потемневший от времени подсвечник, в котором теперь горела новая свеча — подарок от Мэри. Пахло ладаном, корицей и чуть-чуть — старой сажей из камина.Трое сидели на табуретах, укутанные в старые покрывала, с кружками горячего травяного отвара в руках. Эмили, Теодор, Эдриан. В старом доме, где когда-то жил Эдвин — тот, чья кровь теперь пульсировала в венах одного из них.— После того, как Рейзен объявил о вашей "смерти" — Эдриан изобразил в воздухе кавычки, — Я видел ваших родителей в Академи... Они стояли возле постамента, смотрели на ваши портреты. — Как они приняли это? — едва слышно спросил Теодор и Эд тяжело вздохнул.— Мне показалось, что они оба были расстроены, — на этих словах он посмотрел Эмили в глаза, — Я хотел к ним подойти, но их отвлёк Рейзен и они ушли с ним. После этого мы больше не виделись. — Угу... — пробурчал кто-то в ответ и все замолчали. Казалось никто не знал как снова завести разговор и о чем вообще говорить, после того, как они услышали о собственной смерти и родителях. Но первой тишину решила нарушить Эмили: — Мы с Тео, кстати, помирились, —  голос её был на удивление мягким, будто сама не верила, что говорит это вслух.Эдриан приподнял брови, а потом широко и искренне улыбнулся, радуясь, что грустная история теперь позади. — Да ладно?! Кто первый подошёл?— Никто. Или… оба, — она усмехнулась и посмотрела на брата. — Но всё началось с Эрни. С его истории про Аарона. После неё я поняла… мы не знаем, сколько у нас осталось времени. А если его мало — я не хочу тратить его на обиды.— Ну всё, — Эдриан с театральным вздохом поставил кружку на стол. — Надо было ставить на то, что вы в этом походе обязательно сойдётесь. И, разумеется, не из-за какой-то магии или проклятия, а потому что Хиггс — единственный, кто ещё не сошёл с ума. Наш моральный компас. Свет во тьме. Голос разума. — он продолжал театрально закатывать глаза и трясти руками. — Не забывай — он ещё и глас академической этики, — вставил Теодор, ухмыляясь. — Но ты прав. Он помог нам обоим многое понять. Особенно в том доме… В особняке Мерлина.В его голосе было что-то глухое, сдавленное. Эмили сжала кружку чуть крепче, её взгляд померк.— Мы были как куклы, — прошептала она. — У всех была дымка в голове. Слова, шепоты, видения. Я слышала отца. Он требовал, чтобы я доказала свою ценность. А Тео…— Я слышал, как ты разрушила мою жизнь, — тихо закончил брат. — Это было как нож. Не один. Много. И каждый — будто от тебя.Он замолчал, и в кухне снова повисла тишина, но на этот раз тёплая, не мучительная. Из глубин дома доносилось потрескивание дров. Теодор повернулся к другу с хитрой полуулыбкой.— Значит, ты у нас теперь наследник самого Абнера Ла Варры, а? — подмигнул он, разряжая обстановку. — Ну, знаешь, я всегда чувствовал, что ты особенный. Такое благородство, молнии из пальцев… Ваше светлейшество.— Прекрати, — фыркнул Эдриан, отмахиваясь. — Вот только этого мне не хватало — чтобы вы теперь мне кланялись.— Мы не будем, — усмехнулась Эмили. — Потому что народные герои — они такие. Им итак будут слагать баллады, песни, легенды. Им не кланяются, их поют.— Умоляю, не надо песен, — Эдриан сцепил руки в молитве.— О, героический лучник, что спасал от мокрого снега и проклятых замков! Песнь его острых стрел звучит в каждом сердечке юных дев! — протянула Эмили, приподняв указательный палец.— Где ты такого нахваталась, сестрёнка? — Воскликнул Эд. — Это всё Эрни, в нашем походе, чтобы не сойти с ума самому, он постоянно пел какие-то песни. — И в итоге сошли с ума вы?.. — Ладно-ладно, — Тео хохотнул. — Давайте просто выпьем за то, что мы сидим здесь, а не прикованные к стене, и не слышим голосов в голове. Это — уже победа.Их кружки тихо стукнулись друг о друга, и в этот вечер впервые за долгое время троица чувствовала не просто безопасность — а легкость. Как в те редкие минуты, когда будущее кажется возможным. За стенами дома Элдвуд медленно засыпал под хрустом снега. А внутри него — снова росли корни дружбы, такой старой и новой одновременно.

***

Джеймс сидел на полу у камина, скрестив ноги, локти упёрлись в колени. В руке — старая кочерга, которой он с рассеянным упорством шевелил поленья. Пламя трещало лениво, разгораясь и угасая в такт его мыслям. С кухни доносился смех — настоящий, искренний, звонкий. Голос Мура, хохот Теодора, и среди них — тот самый, из-за которого у него будто в груди дернулось: смех Эмили.Он услышал, как она что-то сказала — не разобрал слов, только интонацию, ту, в которой пряталась озорная искра. Та самая Эмили. Та, которая не боялась стрелять в него при всем зале. Та, которая потом пришла в лазарет и…— "Не стоит делать то, о чём потом будешь жалеть." — тихо повторил он вслух, склонив голову. Ладонь автоматически скользнула к бедру, нащупала старый шрам. Он уже почти не болел, только слегка занывал в холод. Но то, что болело по-настоящему — находилось глубже.Он вздохнул. И снова подумал об этой вечеринке. Даже не вечеринке — обычных посиделках студентов. Тех, на которых он зачем-то пришёл с той ведьмой. Он даже не помнил её имени. Только что-то белое у неё в волосах… или может это был снег? Или луна отражалась? Чёрт, он даже не помнил. Но помнил, как потом смотрела на него Эмили. Не со злостью, не с обидой. С той особенной отстранённостью, от которой становилось в сто раз хуже. Как будто она поставила между ними стену, а потом ещё и ключ выбросила.Может, он и правда хотел вызвать в ней ревность. Может, просто был идиотом. Скорее всего, да — просто безмозглый кретин, который до сих пор не научился думать перед тем как делать.Он вспомнил, как Эмилм называла его в последнее время. С нажимом, с холодком. "Ричардс." Без привычных сокращений. Без улыбки. Просто, как знак препинания. Как гвоздь в доску.Ричардс.Ричардс, ты глупый.Ричардс, ты опять за своё.Ричардс, не делай этого.Он вдруг вспомнил — поцелуи. Те, что были после той вечеринке. Когда они столкнулись на улице возле одинокой скамейки в зарослях, поздно вечером. Она хотела уйти, он хотел остаться. И всё закончилось тем, что они поцеловались у стены, как два корабля, потерявшие штурвал. Неловко. Слишком поспешно. Но тепло. И потом... снова тишина. Снова расстояние. Снова Теодор, который всегда рядом с ней. Снова Мур, который будто появился из ниоткуда и теперь вдруг стал самым главным героем их легенды.Джеймс вздохнул. Он понимал, что должен бы что-то сделать. Подойти. Сказать. Объяснить. Но… а она бы стала его слушать? Простила бы? Или просто посмотрела бы тем взглядом — без слов, без эмоций, как в тот вечер?Он опустил взгляд в пламя. Оно было тёплым. Почти уютным. Но не согревало.Как бы он хотел, чтобы она сейчас сидела здесь, рядом. Чтобы смеялась не с их шуток, а с его. Чтобы они снова были… хотя бы просто близки.Он поднял кочергу, снова перевернул полено. Искры взлетели вверх, рассыпаясь в воздухе, и на мгновение показалось, что это звёзды. Звёзды, которых ему уже не достать. И всё, что он мог — сидеть здесь, на полу, и думать о том, сколько дров можно сжечь прежде, чем наступит утро.

***

Комната, которую Ванессе выделил Эдриан, была... странной. Старой. Пропитанной временем. Полки, затянутые лёгкой паутиной, ковер с затёртым узором, тяжёлые занавеси цвета винной пыли. Всё казалось будто чужим, но вместе с тем — таким, где можно быть самой собой. Или хотя бы попытаться.Ванесса сидела на старомодной, низкой кровати с резным деревянным изголовьем. На коленях лежала книга — какая-то древняя, пахнущая временем, с выцветшими страницами. Она пыталась читать, но буквы сливались, слова не хотели складываться в смысл. Глаза бегали по строкам, но мысли были далеко за пределами этой комнаты, этой деревни, этого времени. С раздражённым выдохом Ванесса захлопнула книгу, швырнула её на тумбочку и рухнула на спину, уставившись в трещину на потолке.И в голове, как по сигналу, закрутились кадры — один за другим, вспышками, обрывками. Теодор. Как он смотрел на неё тогда — после турнира. Как пришёл к ней, будто всё ещё верил, что это был просто сон, ошибка, что она… не могла так поступить. А она — смотрела на него и говорила холодные слова, потому что только это удерживало её от распада. Потому что если бы она сказала что-то мягче, теплее, — она бы сломалась. Прямо при нём.Она вспомнила его глаза тогда. Не злые. Не пустые. Просто раненые. Так смотрят на того, кто должен был быть своим, а стал чужим. От этой мысли стало тошно.А потом — особняк Мерлина. Дымка, напряжение, отчаяние. Его лук, направленный в Эмили. И её тело, вставшее между братом и сестрой, как автоматический щит. Инстинктивное движение, необдуманное, дикое. Почему? Потому что… Потому что когда-то он сделал то же самое ради неё.Она вспомнила, как он называл её — Ванни. С тем особым теплом, которое только он мог себе позволить. Она делала вид, что её это раздражает. Морщила нос, вздыхала, закатывала глаза. Но внутри всё сжималось.Потому что именно так её звал отец, когда ещё был жив. И когда Тео произносил это, она будто снова была той самой девочкой, которую кто-то любил просто за то, что она есть. И всё это стало невыносимо.Она перевернулась на бок, прижавшись лбом к подушке. Та пахла пыльным лавандовым бельём, прелой бумагой и чем-то... тёплым. Домашним. Она не заслуживала Тео. Ни его взгляда. Ни его голоса. Ни того, как он пытался ей верить даже тогда, когда все остальные отвернулись.Сколько раз она отталкивала его — из страха. Сколько раз делала вид, что ей всё равно — из принципа. Сколько раз говорила, что ему лучше держаться подальше — просто потому что боялась, что если он подойдёт ближе, она не выдержит.А теперь он был рядом. Всё ещё называл её так. Всё ещё заботился, пусть и сдержанно. Но он всё ещё рядом. А она... не могла. Не могла снова просить его любить её. Потому что у неё больше не было права на это. Потому что боль, которую она принесла, всё ещё слишком свежа. И всё же...Она лежала в темноте, и сердце стучало громче ветра за окном. И в этом стуке жил только один образ. Один голос. Один человек. Найти...  А слёзы, которые скатились по щекам, были самыми тихими за всё это время.