Уроки резни и молчаливая опора

Неделя пролетела в однообразном, изматывающем ритме. Рассвет — тяжелый подъем. Напряженный завтрак под ледяным взглядом матери, которая, казалось, лишь ждала его ухода. И долгая дорога в деревню, где каждый день в мясной лавке мистера Торна превращался в испытание на прочность.

Свинья оказалась действительно «посложнее». Она была тяжелее, жирнее, ее толстая шкура сопротивлялась лезвию, а мощные кости приходилось перепиливать специальной пилой, скрежет которой заставлял сжиматься зубы. Потом была корова — целое мероприятие, растянувшееся на два дня, где Мортис был лишь подмастерьем, подающим инструменты и уносящим отходы. Его руки покрылись мозолями и мелкими порезами, одежда насквозь пропиталась стойким, въедливым запахом крови, который не выветривался даже после самой тщательной стирки в ледяной воде ручья.

Но вместе с усталостью и отвращением приходило нечто другое. Уверенность. Его движения из робких и неуклюжих стали точными, почти профессиональными. Он научился «чувствовать» сустав, как говорил Торн, находить его кончиком ножа и одним точным движением отделять мясо от кости. Он уже не шлепал отрубы на пол, а аккуратно складывал их на прилавок.

Мистер Торн наблюдал за ним молча, редко делая замечания. Его похвала была скупой и выражалась обычно кивком или коротким «ладно». Но в его молчаливой оценке, в том, как он стал поручать Мортису все более сложные задачи, сквозило растущее доверие.

Однажды, в середине недели, Мортис порезался особенно сильно — лезвие соскользнуло с замерзшего жира и впилось ему в ладонь. Он ахнул от боли, из раны хлынула кровь. Прежде чем он успел что-либо сообразить, Торн отложил свой нож, молча подошел, взял его за запястье и осмотрел порез своими грубыми, иссеченными шрамами пальцами.

— Глупость, — буркнул он. — Не с того угла подошел. Щипцы и йод в ящике.

Он не просто указал, где лежит аптечка. Он сам достал коричневый пузырек и, не говоря ни слова, обработал рану. Действие было резким, без сантиментов, но в нем не было ни капли той показной, ядовитой «заботы», которую иногда изображала его мать. Это была простая, суровая необходимость. И для Мортиса, никогда не знавшего мужского участия, этот жест значил больше, чем все сладкие слова на свете.

После этого лед тронулся. Разговоры не стали душевными — Торн был не из болтливых. Но они стали... другими.

— Держи спину прямо, а то сгорбишься, как старик, — мог бросить он, проходя мимо. —На, поешь, — однажды он сунул Мортису еще теплый мясной пирог, купленный у соседки-булочницы. — На пустой желудок только зря силы тратить. Как-то раз,когда Мортис особенно мрачно смотрел на окровавленный пол, Торн, не глядя на него, произнес, точа свой огромный нож:—Мир всегда был жестоким, парень. Одни рождаются, чтобы есть, другие — чтобы быть съеденными. Наша работа — просто напоминание об этом. Нечего киснуть.

Это не были слова утешения. Это была суровая правда. Но исходящая от Торна, она не ломала, а наоборот, закаляла. Она давала понять, что Мортис не одинок в своем мрачном мире. Что жестокость — это не особенность его семьи, а общий удел.

Отец. Этого слова между ними никогда не звучало. Но мистер Торн стал его молчаливым, суровым, но неизменным ориентиром. Он был скалой, о которую можно было опереться, даже если она была шершавой и холодной. Он учил его не только ремеслу, но и стойкости. Терпению. Молчаливой выдержке.

Вечерами, возвращаясь домой с несколькими монетами в кармане и покупками для сестер, Мортис чувствовал себя не просто уставшим. Он чувствовал себя... другим. Более сильным. Менее беспомощным. Запах крови на его руках был уже не просто запахом смерти, но и запахом тяжелого, честного труда. Запахом его собственного, крошечного, но завоеванного с трудом места в этом жестоком мире.

И когда он видел на столе скудную, но настоящую еду, купленную на его деньги, и видел, как Алиса с надеждой смотрит на него, а не на безумную мать, он понимал, что терпит все это не зря. У него появилась цель. И, как ни странно, появился тот, на кого он мог хоть чуть-чуть равняться. Пусть даже этот кто-то был угрюмым мясником, чьи прошлые тайны были окутаны мраком, не менее густым, чем тот, что витал над его собственным домом.