42 глава. 4 4 6

Ванесса

Когда он сказал, что я могу идти домой, я думала — день, ну максимум два. Он остынет, позвонит, напишет, снова потянет меня к себе. Но прошёл месяц. И тишина. Ни звонка, ни сообщения, ни намёка на то, что он всё ещё рядом. Будто растворился в воздухе.

Я ожидала от этого облегчения. Думала, что с каждым днём, без его давления, без его навязчивой тени за спиной, станет легче. Но в груди было пусто и странно тревожно. Вроде свобода, а вроде — что-то оторвали от меня вместе с кожей.

Я записалась к психологу. На первой встрече едва могла говорить — ком в горле мешал, руки дрожали, сердце било так, что казалось, оно выпрыгнет. Но постепенно начала учиться хотя бы дышать. Когда меня накрывает паника, я закрываю глаза и считаю: вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на шесть. 4-4-6. Иногда это срабатывает. Иногда нет. Но хоть что-то у меня есть, кроме слёз и бессонницы.

Я никому ничего не рассказала. Сделала вид, что всё хорошо. Словно у меня снова есть контроль. Улыбалась друзьям, поддерживала разговоры, соглашалась на встречи. Элен предлагала сходить в клуб — я пошла. Мы с Иланом танцевали, смеялись, и на миг мне показалось, что жизнь вернулась в привычное русло. Но это был только миг. Как только оставалась одна, возвращалось чувство: внутри всё ещё пустыня.

Алексу я не сказала ничего. Ни про то, что он давил на жалость, ни про то, что я иногда до сих пор просыпаюсь в холодном поту. Даже про то, что всё это время жила на автомате, стараясь не думать о нём, но каждый день мысленно проверяла телефон: а вдруг написал? Нет.

У Винса и Кэпа я не спрашивала, куда подевался их друг. И рассказали бы они мне? Сомневаюсь. В их глазах иногда мелькал намёк, но они молчали. И я молчала. Так было проще — всем делать вид, что его нет, что эта глава закрыта.

Я начала приходить в норму. Снова встала на коврик в спортзале, заставила себя почувствовать мышцы, пот, усталость. Начала хотя бы на миг ощущать своё тело, а не только тяжесть внутри. Даже смеялась над глупыми шутками Илана. Даже позволила Элен тащить меня в шумный бар, где на секунду показалось, что я такая же, как раньше.

Но вопрос висел в воздухе, жёг изнутри:Почему я скучаю?

Я так хотела от него сбежать, молила, чтобы исчез. И он исчез. И вот сейчас, когда я могу дышать, когда вроде снова живу... что же всё-таки не так?

Я часто ловила себя на мысли, от которой хотелось то ли плакать, то ли смеяться — неужели я тоже была одержима? Не только он — своей навязчивой заботой, требовательностью, постоянным присутствием, но я — его вниманием, его бурей, его способностью заставить меня чувствовать себя нужной даже тогда, когда я не хотела. Иногда я вспоминала, как в моменты, когда он мирно улыбался, мне казалось, что от этого света можно было подпитаться неделями. А иногда — как в ту самую ночь в ванной — я чувствовала, что мне хочется убежать и никогда не возвращаться.

Эти противоречия жили во мне как две соседних комнаты: в одной — желание быть с ним, в другой — панический страх его прикосновений. Я понимала, что часть меня действительно тащилась от его контроля — не потому что контроль это уютно, а потому что в нём было обещание, что я не останусь одна. Но когда контроль переходил границы — ломился в мою личную территорию, в мою ванную, в мой страх — это становилось не любовью, а тюрьмой.

Он исчез. И, честно, в первые дни я думала: «Вот, всё к лучшему». Но пустота, которая осталась вместо привычного острого чувства, давила не меньше. Как будто вместе с ним унесли и часть того, что я не смогла назвать. Я пыталась оградиться: больше работы, больше встреч, меньше пустых часов, когда мысли сами норовят вернуться к тому, что было.

С мамой и Томасом отношения потихоньку налаживались. Мы начали видеться чаще, но в разговоре про Хантера всегда стояла пауза, будто тема горячая и болезненная. Они умело переводили разговор на курсы, на ремонты, на родительские мелочи, и у меня возникало ощущение, что они знают больше, чем говорят — но не подходят к этому намеренно, как не тронуть рану. Я не задавала вопросов. Мне казалось, если они хотят сказать — скажут. Если нет — значит, лучше не трогать.

Работа стала спасением — или иллюзией спасения. Я нырнула в проекты, заказы, встречи; на время это помогало заглушить пустоту. С утра до вечера я была в делах: переговоры, правки, презентации. Когда я возвращалась домой, усталость была иной — не душевная, а физическая, и это тоже давало малую передышку. Дни слились в недели, а недели — в привычный рабочий ритм.

Но жизнь не была только работой. Алекс стал чаще пропадать. Сначала я думала, что это его новая романтическая волна с Лукрецией — она, казалось, его увлекает. Потом его пропажи стали регулярнее, и это уже выглядело как уход в дела, в разговоры, в что-то, что не включает меня. Я не ревновала — по крайней мере, так думала — но где-то внутри нарастало лёгкое напряжение: если он уезжает, то на кого я буду опереться в минуты слабости?

Однажды вечером, когда солнечный свет растаял и город покрывался сумраком, мне удалось словить его на выходе из офиса. Я шла по тротуару и внезапно увидела его силуэт, опирающегося о стеклянную стену кафе, лицо в телефоне. Он выглядел усталым: глаза чуть потёрты, рубашка слегка помята, волосы растрёпаны — не тот аккуратный, спокойный Алекс, к которому я привыкла.

Я замедлила шаг. Всю неделю он был недоступен, а сейчас — вдруг появиться, как будто случайно, — и в этом было что-то отложенное. Он заметил меня, и на его лице промелькнула смесь облегчения и вины. Он положил телефон в карман и шагнул ко мне.

— Ванесса, — сказал он тихо, без прежней лёгкости, — извини, что пропадал. Было много дел.

Я смотрела на него; в его голосе не было отговорок, но было что-то тяжёлое, что-то, что он не хотел проговаривать. Мы сели в маленькое кафе рядом с офисом — место, где редко бывает много людей в это время. Свет мягко падал на стекло, создавая пятна на столе.

— Всё нормально? — спросила я, хотя знала, что нет.

Он глубоко вздохнул.— Я хотел поговорить с тобой о Хантере, — начал он. — И вообще о том, как ты. Я видел, что ты менялась. Я... я волновался.

Я прятала в глубине души ту самую пустоту, но сейчас она наползла снова — не от его вопроса, а от осознания, что несмотря на всё, я всё так же нуждалась в чьём-то присутствии, которое было не требованием, а опорой.

— Слушай, — продолжил Алекс, — я был у него. Я пытался понять, что происходит. Он... сказал, что уехал лечиться. Я звонил ему. Он обещал, что работает над собой. Но это не значит, что всё решено.

Я почувствовала, как сердце уходит в пятки. Лечится. Он действительно пошёл туда, куда я его мысленно толкала все эти недели? Мысли метались, как рой ос, и в каждой жужжала своя боль: облегчение, вина, надежда, пустота. Он услышал меня? Или просто устал? Хотела ли я этого по-настоящему?

— Адрес... номер... — почти сорвалось с губ, но Алекс покачал головой.

— Нет, — спокойно, но твёрдо. — Если Хантер захочет выйти на связь — он найдёт способ. А если нет, значит, ему действительно нужно пройти это одному. Понимаешь?

Я уставилась на него, пытаясь уловить хоть намёк на мягкость, но взгляд его был холодно-реалистичным. Он защищал меня не словами, а жёсткой линией, которую сам прочертил между мной и Хантером.

Я кивнула, хотя внутри всё протестовало. Ладно. Пусть. Если Хантер выбрал этот путь — значит, я должна отступить.

Мы допивали кофе, когда Алекс вдруг заговорил так, будто просто продолжил мысль вслух:

— И ещё... я не лечу в Испанию.

— Что? — я подняла глаза, не сразу поняв.

— Не лечу, — повторил он спокойно. — У меня остаётся слишком много дел здесь. В фирме. В проекте. Поэтому я решил... поставить тебя заместителем. Ты справишься. Вылет послезавтра, и ты летишь одна.

Эти слова будто снова ударили в солнечное сплетение. Я? Заместитель? Он оставляет меня за себя? Ответственность, о которой я даже не мечтала, навалилась тяжестью и свободой одновременно.

— Ты серьёзно? — мой голос дрогнул.

— Абсолютно, — Алекс слегка улыбнулся. — Я верю в тебя. И ты должна верить тоже. Испания ждёт. Лусия, Диего, Мигель — они все ждут тебя.

Я смотрела на него, на его спокойствие и уверенность, и понимала: он делал для меня то, чего никогда не делал Хантер. Он отпускал. Он не держал меня рядом цепями, не заставлял обещать, не требовал доказательств. Он просто доверял.

А внутри всё равно зияла пустота.

Почему? Почему вместо радости я чувствовала этот чёртов разлом, тянущийся где-то под рёбрами? Почему я не могла влюбиться в Алекса, а полюбила того, кто ломал меня пополам?

Я выдохнула и спрятала этот вопрос в глубину себя.

— Хорошо, — ответила я тихо. — Я полечу.

Алекс кивнул, как будто это было именно то, что он хотел услышать.

Но в тот момент я знала: Испания станет не побегом, а проверкой. Смогу ли я быть собой — без чьих-то объятий, без чьих-то цепей, без чьего-то «будь рядом или я умру»? Или я снова обнаружу, что не умею жить без этого хаоса?

И почему, зная, что поступаю правильно, я всё равно чувствовала, что предаю кого-то... и себя тоже?

Ресторан сиял тёплым светом — высокие окна, мягкие шторы, свечи на столах, тихая живая музыка, которая не мешала разговорам, а будто подкрадывалась снизу и вытягивала из них самое лучшее. Нам заказали отдельную комнату — длинный деревянный стол, уютно расставленные тарелки, вино в кристальных графинах. Всё было прощально-торжественным, но без пафоса: как будто мы собирались не на прощание, а на важный семейный обед.

Элен тут же заняла место у изголовья стола и, как всегда, с энтузиазмом пообещала, что будет присылать мне «видеоотчёты с бара на пляже». Она смеялась громко и заразительно; рядом с ней Илан ненадолго расслабился и поддакивал, время от времени бросая в мою сторону такие взгляды, от которых внутри становилось теплее. Винс — тихо, сдержанно — держал бокал так, будто в нём была не только вино, но и вся его поддержка; а Кэптан, как обычно, перебивал шутками, чтобы никто не утонул в сентиментальности.

Лукреция сидела рядом с Алексом, держала его за руку, и между ними было видно что-то новое и нежное — не пылкое и не показное, а спокойное: как будто они нашли тот редкий формат, в котором можно быть вместе без костровых драм. Мне это нравилось и одновременно немного щемило — не ревность, скорее удивление самой себе, почему моё сердце не откликается так же легко, когда рядом с ним счастье. Алекс, заметив мой взгляд, просто крепче сжал мою руку под столом, и в этом жесте было всё: безмолвная опора, молчаливое «я рядом», и приглашение отпустить.

Разговоры вели о пустяках и о важном одновременно. Кто-то вспоминал нелепые школьные истории, кто-то — наши сумасшедшие ночи. Элен вспомнила, как мы втроём вместе с Иланом, ездили в заброшенный парк, а Винсент,Кэптан и Хантер гонялись за нами с битами; Илан тихо рассказывал, как в детстве тайком забирал с кухни самые вкусные пирожки. Все эти истории были про то, что мы — не только сумбурные и сломанные, но и живые, смешные, настоящие.

Когда подошла моя очередь говорить, я почувствовала, как в горле подступает ком, но не тот, который сковывает — а мягкое тепло. Я поднялась и просто сказала:

— Я не буду затягивать. Я уезжаю не потому что хочу забыть вас — наоборот. Я беру с собой всё, что вы мне дали: смех, поддержку, и даже ваши идиотские шутки. Спасибо, что вы есть.

Тишина в зале была мягкой и понимающей; кто-то хихикнул, кто-то вытер глаза. Элен встала и первой подошла обнять; её объятие было бурным и ясным: — Мы будем звонить каждый день, — шептала она в ухо, и в её голосе была уверенность, что это правда.

Илан обнял иначе — тихо, крепко, одним плечом прижав меня к себе, так, как будто закрывает от ветра.

— Удачи. Не теряйся. И если что — помни, где наш дом. — Его голос был прост и честен.

Винс подошёл последним, бросил шутливое «не сливай нам пляж», но потом тихо добавил:

— Я рад за тебя, честно. Пускай тебе будет весело.

И в этом простом пожелании было удивительное тепло — как будто кто-то дал мне разрешение идти и радоваться своему решению.

Алекс поднялся в тот момент, когда десерт уже стоял на столе, и сказал свое: он говорил коротко, без пафоса, но с той самой тихой уверенностью, что делала его присутствие таким важным.

— Будь счастлива, — произнёс он, глядя прямо мне в глаза. Его слова не требовали ответа. Они просто были. Я ответила ему тем же:

— Спасибо. За всё. — Мы улыбнулись и, кажется, оба поняли — что скоро, он почтит Испанию своим присутствием. Могла ли я семь лет назад подумать, что буду близка с братом Хелен? Никогда. Но жизнь забавная штука.

Последние минуты прошли в объятиях и фотографиях. Кто-то выкладывал селфи, кто-то записывал голосовое сообщение с пожеланиями. Лукреция, смеясь, обещала, что будет устраивать «испанские ревизии» — проверять, не съела ли я всю их паэлью, и слать отчёты. После того, как Лукреция рассталась со своим женатиком, она стала менее стервой, чем была раньше.

Мы смеялись, искали тонкости, придумывали планы, как окажемся друг у друга в гости. В этом было что-то очень взрослое: прощаться можно без истерик, просто сказав «берегите себя» и действительно имея в виду это.

В машине, когда мы уже прощались у ресторана, Алекс обнял меня в последний раз этой ночью — не долгим, но уверенными объятиями.

—Пиши по прилёту, — сказал он. Я кивнула. Пока дверь закрывалась, я слышала смех Элен, разговоры Илана и неспешное «до скорого» от Кэпа. Это были не пустые слова — это была сеть, которую я уносила с собой.

На подъездном крыльце была очередь объятий: мама и Томас обняли меня впервые за долгое время без отстранённости, их ладони были осторожны, но теплы. Томас хотел отвезти меня в аэропорт, но я отнекивалась..

— Обязательно напиши, как прилетишь!— давала мне напутствия мама.

— Клара, ну что ты с ней как с ребенком, она уже взрослая девушка!— отчим в последний раз обнял меня и усадив маму в машину, уехал.

Я стояла у такси с чемоданом, оглянулась на многоэтажку, где прошло столько всего, и увидела в окне тёплый свет: там жили люди, которые знали меня не по ролям и не по маскам. Это было прощание без драм, но с вниманием к главному: мы уходили, но оставались связаны.

Так я и пошла — в ночь, по мокрому асфальту, к такси, в которое положила не только вещи, но и странную смесь грусти и надежды. Пальцы дрожали, но в них было и решимость. Друзья махали мне вслед, и я улыбнулась — уже не как сбитая птица, а как человек, который берёт билет в новую жизнь, аккуратно закрывая за собой дверь старой.

Я смотрела в иллюминатор, пока самолёт набирал высоту. Огни Бостона постепенно таяли под крылом, превращаясь в россыпь звёзд на чёрном ковре. Два месяца — вроде бы немного, но для меня они растянулись на целую жизнь. Суета офиса, бесконечные дела, встречи, звонки — всё это лишь прикрытие для того, что внутри болело куда сильнее. Я ехала сюда как в командировку, как будто просто перевернуть страницу и вернуться в привычную Испанию, но оказалось — эта поездка сорвала корку с тех ран, которые я так старательно замазывала.

Я не думала, что снова столкнусь с ним. Не думала, что буду видеть его каждый день, слышать его голос, чувствовать его одержимость и... всё равно ломаться, как будто внутри меня жили два человека: одна ненавидела его и всё, что он сделал, а другая — всё равно тянулась к нему, даже сквозь боль.

Теперь же... его нет. Где-то далеко, в том месте, куда я не имею доступа, он, возможно, учится быть другим. Или просто исчезает. Для меня, по крайней мере, он исчез. Я не знаю, встречу ли его снова. И не знаю, хочу ли этого.

Вдох — четыре секунды. Задержка дыхания — четыре. Выдох — шесть. Моё спасительное упражнение. Я держалась за него, как за ниточку, которая не даёт разорваться изнутри. Я не хочу паники. Я хочу тишины.

Внизу проплывали облака, а в голове звучал единственный вопрос: это конец? Или лишь передышка?

Я закрыла глаза и прошептала так тихо, что даже сама едва расслышала:

— Хантер... прощай?

Но ответом мне было только гулкое сердцебиение в груди и ровный шум турбин.

Я не знала, прощаюсь ли я с ним окончательно или просто пытаюсь убедить себя в этом.