35 глава. Благотворительность.

Ванесса

Сегодня я не вышла на работу. Целый день пряталась дома, пытаясь собрать мысли воедино. Ближе к вечеру раздался стук в дверь. Когда я открыла, на пороге стоял Алекс. Я впервые увидела его таким злым. Обычно он спокойный, рассудительный, даже строгий, но сейчас — в его взгляде пылала ярость. Он хотел уничтожить Хантера.

— Зачем? — выдохнула я, отступая назад.

Алекс замер.

— Зачем? — переспросил он, глядя прямо в глаза.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, хотя внутри всё тряслось.

— Он обычный парень, который немного не в себе... — слова застревали в горле. — Я поняла, вреда он мне не причинит, так что успокойся.

Алекс сжал кулаки.

— Ванесса. — Его голос был низкий, почти угрожающий. — Он псих. Его нужно закрыть в клинике. Он опасен для всех, особенно для тебя.

Я нервно усмехнулась, словно защищаясь иронией.

— Мм, соглашусь с тобой? — Я посмотрела в сторону. — Есть плюсы, что я не уехала. Я забыла передать тебе одну папку.

Я направилась к тумбочке, стараясь отвести разговор в сторону. Алекс нехотя пошёл за мной, явно не собираясь отпускать тему.

Я открыла ящик и начала рыться в бумагах. Но его взгляд оказался внимательнее моего.

— А это что? — Его рука потянулась к коробочке.

Я замерла. В его пальцах оказалась упаковка с таблеткой от беременности. Та самая.

— Выбросить забыла, — сухо произнесла я и выдернула коробочку из его рук.

Собравшись, я протянула ему нужную папку, а затем, не давая времени на вопросы, открыла мусорное ведро и демонстративно бросила туда коробочку.

Алекс смотрел на меня долго, слишком долго. Его глаза были полны не только злости, но и боли.

— Ты играешь с огнём, — сказал он наконец. — А я не смогу смотреть, как ты горишь.

Алекс сжал папку так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Он молчал несколько секунд, будто боролся сам с собой. Потом резко повернулся ко мне.

— Ванесса, — его голос был глухим, почти сдержанным рёвом, — скажи мне всё. Что он сделал с тобой?

— Алекс... — я попыталась уйти от его взгляда, но он сделал шаг ближе.

— Не уворачивайся. — Он сжал моё плечо так, что я почувствовала его силу. — Я вижу тебя каждый день. Ты стала другой. Ты боишься. Ты не улыбаешься. И эта... чертова таблетка. Скажи мне, что между вами было? Ты что-то мне не рассказала?

Сердце забилось где-то в горле. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула.

— Он... не ударил меня, если ты об этом. Но, Алекс... — я посмотрела прямо в его глаза, — он может причинить боль и без слов.

Алекс нахмурился, его челюсти сжались.

— Чёрт возьми, Ванесса. Это звучит так, будто ты его защищаешь.

— Я не защищаю, — отрезала я. — Просто говорю, как есть. Он давит. Он ломает изнутри, понимаешь? Я не могу даже выйти на улицу без чувства, что он где-то рядом.

Алекс отвернулся, нервно прошёлся по комнате, потом остановился у окна и глухо сказал:

— Я хочу его уничтожить.

— Для чего? — выдохнула я.

— Потому что ты для него игрушка. — Он резко обернулся. — А для меня... — он осёкся, посмотрел в сторону. — Для меня ты не просто сотрудница и не просто соседка. Ты для меня — сестра.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Хотела что-то сказать, но слова застряли.

— Алекс...

— Нет, не отвечай, — он поднял руку. — Я не прошу ничего. Просто знай: если он ещё хоть раз прикоснётся к тебе — я сделаю всё, чтобы он исчез из твоей жизни навсегда.

И он вышел, хлопнув дверью, оставив меня стоять посреди квартиры с бешено колотящимся сердцем.

Хантер

Я стоял у окна, сжимая в руке осколок хрусталя. Коньяк растёкся по полу липкой янтарной лужей, запах дорогого алкоголя смешался с горечью злости. Сука. Сразу к Илану побежала. Пусть даже в панике, пусть даже за защитой — факт остаётся фактом. От меня, к нему.

— Стоять. Сядь. — я не обернулся, но услышал, как секретарь замер в дверях, а потом осторожно опустился на стул.

— Да, сэр?

Я сжал осколок сильнее, пока кожа не кольнула болью.

— Девушка есть?

— Жена, сэр.

Я усмехнулся, осколок упал на стол и с тихим звоном раскололся на два.

— Что нужно сделать, чтобы понравиться девушке?

Он поднял глаза, не понимая, о чём я.

— Вы и так всем нравитесь, мистер Винтерс, — пролепетал он.

Я резко развернулся.

— Не ври мне. Что нужно сделать?

Он судорожно сглотнул.

— Ну... ухаживать. Цветы. Свидания.

— А если она сказала, что я чудовище?

Секретарь отвёл взгляд.

— Тогда она... очень смелая девушка.

Смелая? Нет. Безрассудная. Она думает, что слова — это оружие против меня. Думает, что если назвать меня чудовищем, то я отступлю. Я же только сильнее захочу доказать обратное.

— Чего ты там ищешь? — я заметил, как экран его телефона светится под столом.

— Тут пишут, сэр... доброе дело нужно сделать. Благотворительность, помощь людям, детям. Это работает. Женщины любят мужчин, которые делают добро.

Я тихо рассмеялся. Смех вышел низким, хриплым, будто из самого нутра.

— Доброе дело... — я подошёл ближе, нависая над ним. — Ты серьёзно думаешь, что пара убогих чеков изменит то, кто я есть?

— Но она может... иначе взглянуть на вас, сэр, — тихо сказал он.

Я на секунду замер. Перед глазами встала Ванесса: глаза, полные ненависти и усталости, дрожащие руки, сжимающие его ладонь — не мою. Я вдохнул, сжал челюсть до хруста.

— Найди мне список фондов. Детских больниц. Приютов. — слова сорвались с губ так, будто я их выплюнул. — Пусть весь чёртов город узнает, какой я «добрый».

Секретарь кивнул. Я знал, что он дрожит, но мне было плевать.

Я снова посмотрел в окно, на огни ночного Бостона. Ладонь саднила от пореза, но я не чувствовал боли. В голове звенело только одно: она ещё узнает, что чудовище можно любить. Даже если оно дышит огнём.

Фонды, приюты, дети-инвалиды — я презирал всё это. Слёзы, сопли, дешёвая жалость. Но если для Белоснежки это выглядело как «добро», то я сыграю. Я умею играть.

Через два дня мой секретарь ввалился в кабинет с папками. Списки нуждающихся, фотографии больных детей, цифры, которые плачут в пустоту.

— Всё здесь, сэр.

Я пролистал. Скучно. Но я видел потенциал. Улыбки наивных журналистов, камеры, слова про «щедрость мистера Винтерса».

— Начнём с больницы. Детское отделение онкологии. Пожертвование. Миллион. — я щёлкнул пальцами. — Нет, два. Пусть у них глаза выпадают от радости.

— Да, сэр.

Я уже представлял, как Ванесса увидит это в новостях. Сначала скривится, потом глаза дрогнут. Она не сможет просто так отмахнуться. Она будет вынуждена признать: чудовище умеет быть человеком.

— И организуйте ужин в ресторане. С прессой. Чтобы все камеры были направлены на меня. — я усмехнулся. — Пусть город поёт гимн моему «добросердечию».

Секретарь кивнул и выскользнул, как крыса.

Я остался один и закурил. Ванесса. Она думает, что я её разрушу? Нет. Я её построю. Сделаю так, чтобы каждый её вдох был связан со мной. Чтобы каждое движение, каждый взгляд напоминали: она живёт в моём мире.

Она называла меня убийцей, чудовищем. Но когда весь город начнёт шептать о моих добрых делах, её слова будут звучать жалкой истерикой. И тогда у неё останется только я.

Я затянулся, выпуская дым в потолок.

— Белоснежка... ты сама сделаешь шаг ко мне.

Вечер опустился быстро, как занавес в театре, а я сидел в своём кабинете, наблюдая за тем, как город подсвечивает окна башен. На экране ноутбука мелькали новости: «Мистер Винтерс пожертвовал два миллиона на детское отделение онкологии». Фотографии — мои руки, протягивающие чек. Камеры ловили каждый мой жест, каждый уголок лица. Я выглядел идеальным. Чёрт, я и был идеальным.

Сигарета тлела в пальцах, дым заполнял пространство, будто подтверждал — всё идёт по плану.

Я видел, как публика проглатывает эту историю. Хвалебные комментарии, улыбки журналистов. Город хочет верить в моего нового «героя». А я? Я просто переодел маску.

— Ты видела, Белоснежка? — прошептал я, глядя в тёмное стекло. Моё отражение смотрело на меня, как на чужака, и это даже нравилось. — Теперь я не чудовище. Теперь я твой спаситель.

В голове ясно рисовалась её реакция. Сначала злость — я знаю её слишком хорошо. Она сожмёт кулаки, скажет, что это всё театр, что я играю. Потом сомнение. Оно всегда просачивается в её глаза. И потом она начнёт задаваться вопросом: «А вдруг он и правда другой?»

Я усмехнулся, вдавил окурок в пепельницу и взял телефон. Сообщение от людей: «Она дома. С ней Илан и Алекс часто рядом».

Холод внутри сжался в комок. Эти двое. Постоянные псы рядом с ней.

Я набрал короткий ответ: «Следите дальше. Не вмешивайтесь».

Нет. Её сердце не украдут они. Она будет бороться, убегать, плевать в лицо, но каждый раз я буду находить дорогу к ней. И если не силой, то образом. Если не образом — то миром вокруг. Я могу изменить город, чтобы он пел только моё имя.

Я откинулся на спинку кресла и позволил мысли снова обнажить самую болезненную правду:

Она ненавидит меня. Но ненависть — это не равнодушие. Это топливо. И пока она горит, я жив.

— Ты всё равно будешь моей, Белоснежка, — сказал я вслух, словно заклятие, — вопрос только в том, сколько крови и времени на это уйдёт.

Каждый день секретарь отчитывался так же, как о финансовых отчётах или новых сделках:

— Цветы доставлены, мистер Винтерс.

Я молча кивал. Пионы, потом гортензии, потом гладиолусы. Я представлял её лицо, как она открывает дверь, видит огромный букет, и в её глазах сначала раздражение, потом усталость, а потом — тот самый момент, когда её пальцы всё-таки касаются лепестков. Даже если ненавидит — всё равно думает обо мне.

Неделя тишины. И вдруг... уведомление. Её имя на экране.

— У меня аллергия на гладиолусы.

Я замер. Даже сердце на секунду сбилось с ритма. И медленно, очень медленно на моём лице появилась улыбка. Она написала. Сама. Первая.

Я набрал коротко:

— Понял.

И всё. Никаких смайлов, никаких лишних слов. Пусть мучается, что я думаю дальше. Пусть ждёт, что я отвечу ещё.

Я откинулся в кресле, прикрыл глаза и позволил себе впервые за долгое время расслабиться. Это было маленькое, но моё. Прорыв.

— Она заговорила, — сказал я вполголоса и рассмеялся. Глухо, низко, почти безумно.

Теперь я знал, что дорога открыта. Не важно, что это было сообщение с жалобой. Главное — она больше не молчит.

Как будто где-то внутри меня сорвался замок — из глубины полезли воспоминания.

Я вспомнил тот вечер. Ей было семнадцать, мне восемнадцать. Моя машина, чёрный «Мустанг», блестела на солнце. И вдруг — сверкающий ужас. Вся обклеена стразами. Огромными буквами: «Трахни меня в жопу». Я тогда кипел. Вся округа, весь двор у школы ржали не стесняясь. Она стояла в стороне, прикрыв рот ладошкой, притворно невинная, и глазки блестели — мол, не я.

— Ванесса, — прорычал я. — Тебе конец.

Она фыркнула, закатила глаза. А через день, с ведром и губкой, сама же стояла на коленях и отдирала каждую блестку. Вся мокрая, волосы прилипли к щеке, футболка короткая, тонкая... и я ловил себя на том, что даже злость не может перебить желание.

А ещё... она тогда обожала провоцировать. Достала из заднего сидения рюкзак , доставая от туда школьную форму, и переодевалась прямо передо мной. Смотрела в темное стекло, вытягивала спину, медленно снимала футболку, оставалась в белье и улыбалась краем губ. Как будто хотела сказать: «Смотри. Но не тронь. Ещё не твое.» Потом она сняла ещё и бельё...

Отсылка к 6-7 главе.

Эти сцены застряли в голове сильнее, чем все деловые сделки, чем кровь, чем драки. Потому что именно тогда, в том возрасте, она залезла под кожу. Я злился, ненавидел, хотел убить — и в то же время безумно жаждал.

И теперь, когда она написала... всё это всплыло. Не стереть. Никогда.

Я уставился на телефон. Пальцы скользнули по экрану. Хотелось написать что-то вроде: «Помнишь, как ты сама меня дразнила?» Но я сдержался. Нет. Слишком рано. Пусть думает, что я просто принял к сведению.

Но внутри я уже знал — следующая игра будет не с цветами.