Глава 19. Зеркало боли

Её страдания — это зеркало, отражающее мою собственную пустоту.

Я сидела в машине рядом с Феликсом, и в голове всё ещё крутились мысли о том, что только что произошло. Внезапный поцелуй с Хёнджином оставил меня в замешательстве. Я не успела прийти в себя, как Феликс, глядя на меня с любопытством, задал вопрос, который заставил моё сердце забиться быстрее.

— Вы в отношениях? — спросил он, его голос был спокойным. — Я не знал об этом.

Я тут же покачала головой, стараясь оправдаться:

— Нет, серьезно, ты идиот? — вырвалось у меня. — Честно, это не так. Я не хотела этого…

Феликс внимательно смотрел на меня, и я почувствовала, как краска заливает мои щеки. Я продолжала оправдываться:

— Это было спонтанно… Я не знаю, что на меня нашло. Мы просто… это было…

Он кивнул, прерывая меня:

— Наён, не переживай. Я просто уточнял. Это твоя жизнь. Ты имеешь право делать выбор.

Его слова немного успокоили меня, но всё равно внутри всё бурлило. Весь путь домой прошёл в тишине. Феликс спокойно вел машину по заснеженной дороге, а ветер завывал за окном, создавая атмосферу уединения и размышлений. Я смотрела в окно на падающий снег и пыталась осознать свои чувства.

— Ты ревнуешь? — Резко спросила я, смотря на Феликса.

Я видела как он сдержал смешок, после улыбаясь, словно я спросила самый тупой вопрос в мире, который только можно придумать.

— Нет. Мы не в тех отношениях, чтобы я мог тебя ревновать.

И почему это звучало будто с сарказмом? Либо я просто себя накручиваю, либо он действительно забавляется надо мной сейчас.

Наконец мы подъехали к моему дому. Я почувствовала необходимость сказать что-то важное, но слова застряли у меня в горле. Когда я открыла рот, чтобы начать говорить, Феликс натянул вновь улыбку и сказал:

— Всё в порядке. Не стоит отчитываться передо мной. Если тебе нужен совет — просто обратись.

— Спасибо… Мне просто нужно время разобраться во всём этом, — на выдохе сказала я, кивая сама себе.

И в себе.

Он посмотрел на меня с пониманием:

— Не торопись. Главное — будь честна с собой.

Я обняла его на прощание и вышла из машины. Но когда закрыла дверь и повернулась к дому, я почувствовала его пронзительный взгляд на своей спине — он был совсем не улыбчивым. Я обернулась, но машина Феликса уже двинулась по дороге, а чувства тяжёлого взгляда будто и не было.

Снег хрустел под моими ногами, а внутри меня всё ещё бушевали эмоции: смятение от поцелуя с Хёнджином и благодарность к Феликсу за его поддержку. Я знала одно: мне нужно время, чтобы понять себя и свои желания.

***

Дверь дома Минхо распахнулась, и в комнату влетела Ён Чжи, с яркой улыбкой и хихиканьем. На её щеках был румянец, всё ещё не сошедший от холода на улице. Она была слишком погруженна в свои чувства, улыбаясь, она сделала пару шагов назад, неуклюже задев вазу на тумбочке. Хрусталь рассыпался осколками, а на нежной коже девушки появилась неглубокая царапина. Чжи тихо зашипела от боли, хотев выругнуться.

Ли молниеносно преодолел небольшое расстояние, отделявшее их, и подхватил её на руки, аккуратно прижимая к себе, обхватив за талию. Было чувство, что с этого момента Чжи принадлежит ему, только ему и никому другому. Особенно после того момента, как они открыли свои чувства друг другу. Минхо осторожно взял её повреждённую руку, подул на едва заметную царапину, словно стремясь унять боль лёгким прикосновением. Затем, наклонившись, он начал целовать её поврежденное место, поцелуи были легкими, почти невесомыми, но полными любви и заботы.

Щеки Ён Чжи вспыхнули ещё более ярким румянцем. Она не боится показать своё смущение перед ним, теперь уже нет.

— Прости, — тихо сказала Ён Чжи, чувствуя, что даже здесь смогла отличиться.

Минхо лишь усмехнулся, его глаза искрились любовью и теплом. Он прижал её ближе к себе, его пальцы нежно погладили её спину.

— Круши всё, что хочешь, — прошептал он с едва заметной хитринкой в глазах, его голос был низким и бархатистым, — кроме меня, конечно.

И, хитро улыбнувшись, начал осыпать её лицо лёгкими поцелуями. Его губы коснулись её лба, щёк, подбородка, опускаясь ниже, к ключице. Ён Чжи, закрыв глаза, вцепилась пальцами в его волосы, её дыхание становилось чаще, чувствуя его близость, его тепло.

Минхо, сжав её талию ещё крепче, на мгновение отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза. В его глазах играл огонь страсти, смягченный нежной заботой. Затем, он пошёл вглубь квартиры, не обращая внимания на осколки разбитой вазы, рассыпанные под ногами.

Добравшись до спальни, Минхо бережно опустил Ён Чжи на мягкую кровать. Он навис над ней, оставляя легкие поцелуи на её алеющих щеках, поднимая край её темного платья.

— Ты смущена? — с хитрой улыбкой спросил он, наблюдая за её реакцией.

— Это вовсе не так, — скромно ответила она, пытаясь сдержать смешок.

Минхо приподнял бровь, глядя на неё с интересом.

— Да? — произнес он с вызовом — Когда кто-то выливал на меня воду, то он был смелее.

— Тогда ты меня просто бесил до чёртиков, — возразила она, пытаясь выглядеть серьезной.

Он наклонился ближе, прильнув к её груди, оставляя на ней нежные укусы.

— Признайся, это была заговоренная вода, да? Иначе как объяснить, что я так сильно к тебе привязался после того случая?

Чжи с ухмылкой посмотрела на него.

— Может, ты и прав, — пробормотала она, сжав ногтями его плечи.

***

Сердце колотилось, как бешеное. Я шла по университетскому коридору, но мысли мои были далеко — вчерашнем вечере, в том самом поцелуе. Он был… неожиданным. Даже знаете, было ощущение, что в нём была не простой холод, а что-то ещё. Но разве так можно делать? Без повода, намёков, просто сделать то, что хочется тебе.

Хотя что мешает сделать так Хёнджину?

Учитывая его характер, ему всегда всё равно на последствия. Ему важна собственная задница, а не чужая. Он оставит человека в грязи, но сам выйдет сухим, пожертвуя всем. Но почему тогда его поведение неоднозначное? В один день он извиняется, а вечером того же дня устраивает настоящий цирк. Будто бы в нём борются две личности, говорящие ему разные вещи. А он не знает, кого слушать.

И почему это похоже на мой сон?

Вот он, Хёнджин, идёт навстречу, спокойный, как будто ничего не случилось. На его лице привычная маска равнодушия, а руки его спрятаны в карманы чёрных джинс. Я не выдержала, хватаю его за плечо, вся уверенность испаряется, стоит посмотреть в его глаза, но я не теряю надежд заговорить с ним:

— Хёнджин, зачем ты это сделал?

Он остановился, брови слегка приподняты, в его глазах — недоумение, которое быстро сменилось холодностью, резкостью.

— О чем ты? — его голос был ледяным, отстранённым.

— О поцелуе! Вчера, у выхода! — Как он может быть таким спокойным? Как будто это был просто пустяк, случайное прикосновение. Будто я тряпичная кукла, которую можно в любой момент использовать.

Его губы скривились в презрительной усмешке. Он резко отбросил мою руку, словно я ему омерзительна.

— Я… развлекаюсь, — выпалил он, его слова прозвучали так цинично, так жестоко, что я замерла, пораженная. — Игры – это моя стихия. Ты… ты всего лишь пешка в ней.

Его равнодушие — вот что ранило сильнее всего. Полное безразличие к тому, как я отреагирую на его действия. Но в его глазах мелькнула… растерянность? Сомнение? Но моментально всё исчезло, сменившись ледяной маской. Почему он такой? Он не хочет слышать даже себя, будто делая то, о чём его просят, вынуждают.

— Мне всё равно на тебя, — повторил он, повернувшись, чтобы уйти.

— Ты… ты бездушный! — крикнула я вслед, голос сорвался на крик. — Ты никогда не изменишься! Ты будешь всегда таким!

Он остановился, спиной к мне. Я видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. На мгновение мне показалось, что он вот-вот обернётся, что-то объяснит, покажет что-то другое, кроме этого безразличия… Но нет. Он резко развернулся и скрылся за поворотом.

Осталась только я, одна в этом пустом коридоре, с сердцем, разорванным на куски. Его слова, его холодность — они звучали в ушах, глухим эхом, раздражая и одновременно… интригуя. Что же скрывается за этой ледяной стеной? Какая боль, какая пустота прячутся за этой маской безразличия?

Я устала играть в угадайку.

***

Морозный воздух щипал лицо, но он этого не чувствовал. Весь его взгляд был сосредоточен на панорамных окнах университета, за которыми разыгрывалась та же, избитая до боли сцена.

Наён.

Она была такой же для неё. Её никогда никто не слушал, поэтому ей к таким вещам не привыкать. Но причиной её несчастий был он. Он знал это, ему это приносило удовольствие. Но почему он сейчас сомневается? Будто бы за несколько столетий у него появились отголоски давно забытых чувств.

Он не может чувствовать.

Нет. Нет. Нет.

Её фигура приближалась к Хёнджину. Он видел, как она что-то говорит, услышать не мог, но слова были не нужны. Жесткий отказ, отброшенная рука, а брюнет даже не взглянув на неё, пошёл прочь. В её глазах — глубокая, не заживающая рана, она кровит без остановки. Растерянность, беспомощность, и эта ужасная, изматывающая боль, которая вновь и вновь возвращалась, с каждым новым уровнем их болезненной игры.

Он же должен сейчас надавить вновь на эту рану? Сделать шаг в этой игре, как делал всегда. Проследить за эмоциями, которые появятся на её лице после этого хода. Как она вновь ломается, он же клялся себе в самом начале, что не закончит это дело.

Рука, сжимающая алую розу, побелела. Шипы вонзились в кожу, кровь стекала, оставляя алые капли на холодном снегу. Но боль была незначительна, по сравнению с той, что он видел в глазах Наён. Он продолжал мять розу, рвать лепестки, с наслаждением чувствуя, как ломаются не только лепестки, но и что-то внутри него. Каждое движение было пропитано ядом, смешанным с бессильной яростью, с горечью, застрявшей глубоко в горле комом. Кровавый след на снегу был отражением его собственной разрушенной души.

Он выдохнул, сдавленный хрип вырвался из груди. Тело его дрожало, не от холода, а от напряжения, от внутренней борьбы. На мгновение он ощутил себя ломающимся, слабым, уязвимым. Будто он себя сломал вслед за этой розой. Это чувство было настолько чуждым, настолько противным его тщательно выстроенному образу убийцы, что он чуть не сжался от отвращения к самому себе.

— Сука, я не могу быть другим!

Из кармана появилась записка, смятая, сложенная в несколько раз. Он разгладил её дрожащими пальцами, выкинул на снег рядом с остатками розы. Вновь те слова, которые должны были дать ей подсказку, но он не в состоянии снова заставлять её дрожать от страха:

Красивую — 1.

Он повернулся и пошел прочь, оставляя за собой следы на снегу. Чувство одиночества, которое он скрывал под несколькими слоями бесчеловечности и безразличия, стало еще более невыносимым. Он уходил, оставляя после себя только эту крошечную записку, пропитанную собственной кровью, но даже она не сравнится с тем, сколько крови он пролил во время его игры. И холод, пробирающий до костей, был ничем по сравнению с ледяной пустотой внутри.

Он шел, не разбирая дороги, ноги несли его сами. В голове пульсировала лишь одна мысль:

Почему?

Почему именно сейчас, когда он так близок к завершению, эта жалость, это сострадание прорвались наружу? Он ведь вытравил все человеческое из себя, у него никогда не было души.

Или же это он сам себе вбил в голову?

Остановившись у реки, он посмотрел на темную воду. Она манила, обещала покой и забвение. Возможно, это выход? Избавиться от этой ноющей боли, от этого проклятого чувства вины. Но нет. К сожалению, для него там выхода нет. Как бы он не пытался убить себя, он не сможет. Способов убить его нет, его достанут в любом случае и тогда он почувствует на себе все виды боли. Он не позволит себе этого. Он слишком долго шел к своей цели, слишком много поставил на эту игру. И сдаваться сейчас, когда победа так близка, было бы непростительной слабостью.

Сжав кулаки, он развернулся и пошел в противоположную сторону от реки. Он продолжит. Он доведет эту игру до конца, чего бы это ни стоило. Он заставит себя вновь почувствовать себя монстром, каким он был все эти годы. Он убьет в себе эту жалость, эту слабость, эти… чувства.

Он вернется к Наён. Он заставит её страдать еще сильнее. Он сломает её окончательно. И только тогда, когда в её глазах не останется ничего, кроме отчаяния, он сможет, наконец, почувствовать себя свободным.

Или, по крайней мере, так он себе говорил.