12. Денис. Докричаться до небес

"We held our breath when the clouds began to form

But you were lost in the beating of the storm

And in the end we were made to be apart

In separate chambers of the human heart"*

Linkin Park. Burning in the Skyes

Пока я ехал в метро, мне всюду мерещилась Настя. То она смотрела на меня из черного стекла двери, и полустертая надпись: «Не прислоняться!» делила ее лицо пополам, как шрам. То она склонялась над книгой, завесившись волосами так, что на виду оставался только кончик носа. То она толкала меня в спину чем-то угловатым и острым и исчезала из вагона прежде, чем я успевал развернуться в толчее.

Я подышал на стекло – это было легко, потому что меня так притиснули к двери, что я почти касался его носом. Вытащил зажатую между анонимными телами руку и начертил в мутном пятнышке: Настя, а потом обвел имя странной фигурой – наполовину сердце, наполовину пламя. Рисунок быстро исчез, но стоило дохнуть на нужное место, и он снова возник из темноты, как призрак.

Горелая, действительно, могла сейчас быть, где угодно. Даже здесь, в метро. Ее сущность так и осталась неуловимой для меня, как отпечаток дыхания на стекле, как затаившаяся в углях искра. Была ли она мстительной психопаткой, какой описал ее Мерлин? Или влюбленной девочкой, которая намерена до последнего защищать объект своего чувства, даже если он совсем ее не достоин? Может, Настя поджарила Пургу при свидетелях, а потом сбежала, чтобы окончательно отвести подозрение в поджоге от меня? Или, быть может, все проще, и Горелая преодолела свой страх перед огнем, потому что испугалась чего-то еще больше? Может, открытое нападение виделось ей в тот момент единственным выходом из безвыходной ситуации?

Кто же ты, Настя: хищник, жертва или мученица, добровольно пожертвовавшая собой?

Я снова дышу в ночь и смотрю на неровные буквы твоего имени. Я виноват перед тобой. Не нужно было тебя оставлять. Мне следовало заботиться о тебе, а я тебя бросил. И теперь ты потерялась, а у меня нет ни пророчества, ни рисунка, чтобы понять, где тебя искать.

Я закрыл глаза и представил себе, что вой поезда, мчащегося сквозь туннель – это шум космоса. Именно Настя научила меня слушать его. Рассказала, что он поет, что у каждого элемента – будь то звезда, планета, черная дыра – есть своя мелодия, вплетающаяся в общий хор. Настя надела на меня наушники и дала мне послушать Солнце, Землю, Юпитер и умирающего красного гиганта из созвездия Скульптора. Я слушал записи с ее телефона и думал, что теперь понимаю, почему так сложно докричаться до Бога: разве разберешь слабенький человеческий голос в таком хаосе звуков? И еще я подумал, что, возможно, Земля звучит, как Звезда Смерти, заряжающаяся для выстрела, потому, что миллиарды кричащих с ее поверхности голосов вопят от боли, и только миллионы от радости.

Мне представилось, что я, Тля и Настя – космонавты, вышедшие с космической базы «Дурдом» в глубокий космос. Страховочные тросы, крепящиеся к скафандрам Толи и Горелой оборвались, и их уносит прочь, в ледяную тьму. Я должен успеть поймать их, пока они не отлетели слишком далеко, и пока у них не кончился кислород. Но по пути мне придется защитить Артура, чинящего корпус базы, от нападения чужих, проникших в тела ее жителей...

«Быть может, Настя будет там! – Вдруг осенило меня. Я распахнул глаза и уставился в темноту за стеклом, где змеились какие-то кабели, похожие на жирных белесых червей. – Она же знает о дуэли. Неужели же она не захочет увидеть все своими глазами? Духу Горелой хватит, это точно. Интересно, верит ли она в стаю, если не верит в Бога?»

Странно, что Артур выбрал местом для разборок именно недостроенную высотку – хотя Мерлин утверждал, что так оно и было. Ведь Король всегда предостерегал нас, чтобы держались подальше от территории стаи, а стройка находилась прямо на границе. Торчала там, как воздетый к небу палец, как восклицательный знак: «Не подходи, убьет!»

Король знал стаю не понаслышке: когда-то он состоял в ней. Об этом периоде своей жизни Артур говорил очень неохотно. Я знал только, что между ним и другими членами банды что-то произошло, после чего его то ли изгнали, то ли Король сам ушел и возвращаться не собирался. Кажется, там, в полуразрушенных бараках бывшей промзоны у него погиб лучший друг, и подозреваю, эта смерть многое для Короля изменила. В любом случае, романтического представления о стае, популярного среди младших дурдомовцев, Артур не разделял, и, если кто-то начинал травить байки о беспризорниках за железкой, тут же затыкал брехливому хайло.

Еще я знал, что стая не принадлежала ни к одной из держащих район группировок, всегда была сама по себе, не стремилась никого под себя подмять, но чужаков на своей территории не терпела. Занимались составляющие ее бегунки в основном разбоем и грабежами. Несмотря на все усилия полиции стая раз за разом просачивалась у ментов сквозь пальцы. «Шакалы», как их называли газетчики, были невидимками, тенями промзоны, эхом, гуляющим в заброшенных зданиях. У них не было лица, и это порождало легенды.

Лично у меня стая не вызывала никаких романтических ассоциаций. Я больше думал об уроне, который может нанести обычная арматурина; о том, как легко ложится в руку хороший нож; о тяжести пистолета в кармане. Я думал, что титаны – щенки перед настоящими бездомными псами. Такими, каким когда-то был Артур. Станет ли бывший член стаи звать ее, когда все поставлено на карту? И придет ли она на зов? А если придет – что тогда случится?

Из метро я вышел с самыми мрачными предчувствиями. Погода соответствовала настроению. Еще не было и четырех, а вокруг уже сгустилась вечерняя тьма. Тяжелые тучи обложили небо, как чумной налет. Ветер рвал с головы капюшон, колол лицо ледяными иглами, которые скоро превратились в пули: из туч повалил град. Сука, град в конце марта!

Прозрачные снаряды отскакивали от асфальта, зарывались глубоко в нерастаявший снег, оставляли на коже болезненные красные отметины. Народ попрятался кто куда: под козырьками остановок стояли в пять рядов, налезая друг на друга. Магазины радовались небывалому наплыву посетителей, отдавливавших друг другу ноги, стараясь побыстрее пробраться в тепло. Но вот и остановки, и магазины остались позади.

Низко согнувшись и держа капюшон обеими руками, я миновал стадион, гаражи, заправку, где когда-то калымил Лопасть. Вот и станция. Отсюда уже хорошо видны исписанный граффити забор, окружающий стройку, и громада высотки, казалось, исчезающая в низко нависших облаках. Хорошо, что я попаду туда раньше остальных – ведь дуромовцев не выпустят на волю не раньше полпятого. Смогу осмотреться. И быть может, понять план Короля.

Я потратил туеву хучу времени, разыскивая дыру в заборе, а потом плюнул и просто через него перелез. Меня все равно никто не видел: град сменился унылым и столь же холодным дождем, погрузившим окрестности в серое постапокалиптическое марево. Я долго дышал на руки и разминал пальцы, возвращая в них жизнь, прежде чем вскарабкаться по скользкому от влаги бетонному блоку.

На той стороне кроссовки сразу увязли в грязи. Ноги вылезали из нее с чавкающим звуком, я чувствовал, как между пальцев хлюпает мерзкая ледяная жижа. Дождь плясал клубняк в лужах с такой энергией, будто в воду ему подмешали экстази. Я старался обходить ржавые озера стороной: подозревал, что в некоторых мог бы утонуть целый бульдозер.

В какой-то момент я отметил, что глаза автоматически выискивают на раскисшей земле отпечатки детских ботинок. Как глупо: ведь за последние дни столько раз шел дождь, что наверняка уже все смыл. Да и зачем бы Тля поперся на эту стройку? Если он хотел вернуться в Дурдом, то от метро свернул бы совсем в другую сторону. Разве что его привели сюда насильно. Но кто бы посмел? Все знали: это опасное место. Ничейная полоса. Сумеречная зона. Пограничье.

«Стая. – Подумал я. – Стая бы посмела. Вот только зачем ей сдался девятилетний пацан?»

«У него были деньги». – Возразил кто-то мрачный и ожесточенный внутри меня.

«У него бы их просто отобрали. Зачем тащить мелкого на стройку? В этом нет никакой логики».

Я вздрогнул: в сгущающихся сумерках раздался тоскливый собачий вой.

Почудилось? Я замер и сдвинул с головы капюшон: дождь так барабанил по нему, что заглушал большинство звуков. Нет. Вот снова. Блин, только псины мне еще и не хватало! Наверное, спряталась от непогоды в здании и горло с голодухи дерет.

Я снова натянул капюшон на мокрые волосы и двинулся к громаде высотки, насадившей небо на зубцы бетонных балок. Мой опыт общения с собаками ограничивался Бандерасом – псом Ника. Характер у тезки актера был своеобразный: я до сих пор с холодком под ложечкой вспоминаю, как мелкие, но острые зубы кобелька чуть не оттяпали мне... хм, половые органы. Судя по голосу, бездомная шавка была не большая, но ведь и Бандерас до колена мне не доходил. Я стал посматривать по сторонам в поисках какого-никакого оружия. Дошлепал до кучи гравия и набрал полные карманы камней.

Здание пялилось на меня черными провалами окон через тюль дождевых струй. Я смотрел в ответ, напрягая глаза. Что, если где-то мелькнут серые тени? Что, если стая уже там: затаилась в бетонных закоулках и только и ждет, что чужак нарушит невидимую границу?

Снова завыла собака, жалко подтявкивая.

«Никого там нет. – Рассудил я. - Бездомные псы пугливы. Если бы в здании кто-то прятался, шавка бы помалкивала. А то и вовсе бы свинтила оттуда».

Я зашел в пустой дверной проем. Здесь по крайней мере не лило, хотя в воздухе висели влажность и запах сырого бетона. Я скинул капюшон и подождал, пока глаза привыкнут к полутьме – не хотелось зажигать фонарик в телефоне и, возможно, привлекать к себе внимание. С меня мгновенно натекла лужа, а когда я двинулся вперед, на бетоне остались грязные отпечатки. Великолепно, Карл! Теперь я напоминал хоббита – только вместо шерсти на ногах пудовые комья глины.

Собака выла, не переставая, где-то за стеной. Тоскливый звук, наслаивающийся на шум дождя, реально стал действовать на нервы. Я подошел к лестнице и попытался обтереть худшую грязь с подошв о край ступеньки.

Блин, а это что?! Наверху кто-то есть? Уверен, я слышал какие-то шорохи! Что, если собака тут не одна? Что, если в высотке укрылась целая стая? Собачья или человеческая?

Я сунул руку в карман, нащупал пальцами подходящий камень и стал подниматься по лестнице, стараясь не шуметь. Шорохи становились громче. Казалось, я даже стал различать грубые, злые голоса. Кара за любопытство настигла меня на площадке третьего этажа. Светлый прямоугольник окна заполнился тьмой. С грохотом и оглушительным криком тьма рассыпалась на составляющие и ринулась на меня, чуть не опрокинув в шахту лифта. Мазнули по лицу перья, крылья ударили по плечам, рванул перепонки последний вопль – и все стихло. Вороны покинули свое укрытие, усеяв ступени черными перьями и пометом.

У меня все еще болезненно колотилось сердце, когда я поднялся на пролет и выглянул в окно. Птиц и след простыл – только доносилось откуда-то оскорбленное карканье. Собака тоже заткнулась – напугалась, наверное. Дождь затянул оконный проем, как пластик, за которым виднелись грязевое болото стройплощалки, голые ветви тополей за ограждением, а дальше – переплетение путей, похожих на спутанные змеиные скелеты.

И в этот момент, в эту самую секунду что-то во мне кликнуло – будто в мозгу открылся затвор. Дрожащей рукой я слазил за пазуху и вытащил подмокший, мятый листок. Кое-как расправил и вытянул перед собой.

Я стоял выше и видел все немного с другого угла, но они совпадали. Размытые карандашные линии рисунка и пейзаж за окном.

Я попал в видение Мерлина. 

* «Когда пошли тучи, мы задержали дыхание,

Но ты все равно пропала в грохоте шторма,

В конечном счете мы не созданы друг для друга,

Запертые в разных камерах человеческого сердца».