1.Горелая. Канцлагерь

«Видеть вашу казнь я сяду в бельэтаж.

Тебя раздробили паладины, прокрутили в фарш.

Шакалы окружили тело сворой, как орда.

Тут тебя боготворили, но никто и никогда».

Гарри Топор. Земля Санникова

Сразу после завтрака нас согнали в актовый зал, на собрание. Матрасы оттуда уже убрали. Девчонки вернулись в свои спальни еще вчера, хотя запах гари, въевшийся в стены гарема, держался в воздухе, несмотря на все проветривания. Выгоревший кусок коридора отгородили ленточками, но не полицейскими, как в кино, а обычным серым скотчем, обмотанным вокруг нескольких старых стульев.

Я хотела от мероприятия откосить – чувствовала, что ничем хорошим оно для меня не кончится. Но Сирень меня выловила и чуть не за ручку в зал притащила. Там воспы собрали уже всех, но пока не начинали, ждали чего-то. Сирень воткнула меня на свободный стул с краю, рядом с Помойкой, перекинулась парой слов с директрисой и Клизмой. Канцлер кивнула и вскарабкалась по ступенькам на сцену. Не успела она откашляться в микрофон, как на ряды, зияющие пустыми стульями по случаю каникул, снизошла тишина.

Все мы, дурдомовцы, догадывались, о чем пойдет речь. Спальни, общие комнаты, коридоры и мастерские пухли от слухов, которые все чаще и чаще вращались вокруг Андерсена и Тли. Андерсен поджег Дурдом, подставил меня и сбежал, потому что за ним прикатили менты. Андерсен оказался извращенцем, совратил Тлю, потом задушил свою жертву, а труп скормил собакам из «Лучшего друга». Я устроила пожар, а Андерсен сбежал, чтобы подумали на него, и уехал из города с цирком-шапито, в который Тля подался дрессировщиком. Андерсен продал Тлю на органы, а я добровольно пошла в карцер, чтобы спасти уже заложенные Малышевым почки. В общем, всем хотелось ясности, в том числе и мне. Потому что, хоть я и вращалась на орбите сплетен бледным спутником, судьба Толи Иванова оставалась для меня покрыта таким же мраком, как и для всех остальных. А теперь Денис ушел в этот мрак, оставив только коротенькое письмо, которое я тискала пальцами в кармане кофты.

- Дорогие воспитанники, - Канцлер обвела зал своим особым взглядом, так что каждому показалось, что директриса смотрит именно на него. – Скоро начнется новая четверть, и вы снова пойдете в школу. Снова встретитесь со своими друзьями. К сожалению, за парты с вами вернутся не все.

Блин, на что она намекает? По залу полетел ветерок шепотков, а у меня пробежал холодок вдоль позвоночника. Неужели директрисе сообщили что-то о Тле? Или о Денисе?

А Канцлер между тем продолжала:

- Долгожданные каникулы омрачили сразу несколько неприятных, я бы даже сказала тревожных событий. Сначала по вине одной из воспитанниц загорелся коридор в крыле девочек. – Директриса сделала многозначительную паузу, во время которой все больше и больше голов оборачивалось на меня. Любопытные, восхищенные, испуганные и полные ненависти взгляды обжигали кожу, будто языки невидимого пламени. Я старалась смотреть поверх макушек прямо на сцену, и поняла, что руки, сцепленные на коленях, дрожат только, когда Помойка накрыла их своей ладонью и крепко сжала.

- Потом пропал один из младших мальчиков. Сбежал из семьи, у которой был на гостевом режиме.

Я перевела дух: головы повернулись в сторону рядов, на которых сидели мальки, хотя Тли там, конечно, не было. Выглядело это так, будто Канцлер привязала к ушам дурдомовцев тонюсенькие, но прочные ниточки и дергала за них, а подопечные слушались, словно тупые марионетки. – И наконец, вчера сбежал еще один воспитанник, прямо из нашего центра. Проблемный мальчик, новичок.

Ну вот, я же сказала! Все головы, как одна, повернулись к местам, где обычно сидели рыцари. Только осталось их буквально раз, два, и обчелся. При том у Мерлушкина вид вообще был такой бледный, будто его за ночь ластиком стерли наполовину.

Директриса выдержала паузу, игнорируя полетевшие с ряда на ряд шепотки, а потом перекрыла шум тирадой, от которой у меня сбилось с такта сердце.

- К поискам подключилась полиция, и она считает, что все три происшествия взаимосвязаны. К несчастью, дети, пережившие сексуальное насилие, вырастая, сами часто становятся насильниками. Семя зла, посеянное в них, прорастает, толкая их на преступления. Руководство и работники центра сотрудничают со следствием, но нам нужна помощь, ваша помощь, - директриса протянула руки к рядам, которые ответили встревоженным жужжанием – будто в улье проснулись злые после зимней спячки пчелы. – Если у кого-то из вас, ребята, есть информация о том, где находятся Толя Иванов или Денис Малышев, прошу вас немедленно сообщить об этом своему воспитателю или...

У-у, вот теперь пчелы окончательно проснулись. Того и гляди начнут жалить. Еще бы! Канцлер так красиво все упаковала, что до наших толстолобых дошло не сразу. Но теперь нервные цепочки в мозгах замкнулись. Конфетку развернули, а внутри оказалось вонючее дерьмо, которым будто мазнули и по мне. Ведь директриса не только назвала Дениса жертвой насилия прямо со сцены. Она еще и практически обвинила его. Как будто Денис какой-то маньяк-психопат, как в кино. «Семя зла»... Тьфу ты, бля! А Канцлер тогда кем себя возомнила? Главным экзорцистом?

А зал бурлил, исходил эмоциями. Я видела по лицу Канцлера, что на это она и рассчитывала. Просто так, походя, она уничтожила Дениса парой слов, растоптала его жизнь, чтобы облегчить жизнь себе. Конечно, одно дело стукнуть на товарища, а другое – на человека второго сорта, пидораса, достойного только презрения, с которым любой, кто себя уважает, и за один стол-то не сядет.

Кто знает, почему директриса не сделала это с самого начала? Почему подыгрывала, поддерживая красивую сказочку об усыновлении? Может, загадочный покровитель Андерсена заключил с ней сделку. А может, Канцлер просто хотела иметь инструмент давления на неудобного новичка. Но теперь она отыграла эту карту до конца и сбросила ее, бросила Дениса на растерзание нашим... нет, не тиграм, шакалам и гиенам. Боже, как же я ненавижу эту старую суку! И воспиток вместе с ней! Вот уж в ком семя зла расцвело пышным цветом и даже дало плоды. На вид они сочные, красивые и сладкие, а внутри – только гниль, черви и яд.

Мои пальцы до боли сжали уже изрядно помятую записку, в которой Денис прощался со мной. Блин, как это подло! Ведь Андерсена здесь нет, его осудили заочно, и он даже не может оправдаться! Хотя... может, оно и к лучшему. Лучше ему теперь никогда не возвращаться в Дурдом. И пусть это значит, что мы больше не увидимся... Нет, мы увидимся! Обязательно! Потому что я найду его. Если надо, сама сбегу из этого гребаного детдома и...

Канцлер подняла руку. Все постепенно притихли, ожидая, как на иголках, что же последует за крышесносным разоблачением. Только на рядах старших пацанов еще продолжались шум и какая-то возня, но над ними нависла своей цепеллиновой тушей Болгарка, и неугомонные смолкли.

- До выяснения обстоятельств в распорядок и устав центра вносятся изменения. Они утверждены педсоветом и призваны, прежде всего, защитить воспитанников и предупредить дальнейшие нарушения дисциплины.

Ропот поднялся волной, добежал до сцены, на которую уже лезла Клизма, и разбился о застывшую, непоколебимую маску директрисы, как пена о бетон.

- О сути нововведений вам сообщит Наталья Петровна. – Канцлер передала слово заму по учебно-воспитательной работе и отошла от микрофона.

Клизма вытащила из папки, которую сжимала под мышкой, какую-то бумажку и начала читать с нее бубнящим, монотонным голосом. Обычно ее бубнеж наводил сон, но смысл того, что она говорила, заставил все устремленные на сцену глаза широко раскрыться.

С сегодняшнего дня воспитатель каждой группы должен был назначить командира из числа воспитанников. Командиру вменялось в обязанности вести журнал наблюдений, в который будут записываться все происшествия, случившиеся в группе за день, включая часы, которые дурдомовцы проводили в школе, кружках, секциях и в городе. В школе журнал должны будут заполнять учителя, в Дурдоме командирам помогут воспитатели. Каждую неделю Клизма будет вызывать командиров на собрание, чтобы обсудить журнальные записи, выявить воспитанников, которые тянут группу назад в плане учебы или поведения, и внести предложения, как можно исправить ситуацию. Итоги собрания будут вынесены на педсовет.

Кроме того, воспитатели должны будут ужесточить контроль за воспитанниками, чтобы предотвратить возможные смовольные уходы. Если кого-то из дурдомовцев не будет на глазах воспитателя более пятнадцати минут, его немедленно начнут разыскивать. Если в течение трех часов поиски не дадут результата, будет подано заявление в полицию о побеге.

Новости словно ледяной водой всех окатили. Клизма уже запихала свою бумажку обратно в папку, а в зале все еще висела холодная, тяжелая тишина.

- Эй, так не честно! – Чей-то крик с задних рядов разбил безмолвие, как брошенный в окно камень. – Чего это все должны страдать из-за одного пернатого?

- Верно! Мы-то тут при чем?! Это все пидар и его подружка, два урода! – Крики, словно камни, целый град камней, и все летят в меня. – Ее наказывайте, поджигательницу! Это она чокнутая, психопатка! Да они такие на пару. Почему ее не арестовали? Пусть расскажет, что знает!

Больно. Как же больно! А я-то думала, что моя броня такая толстая, что ее ничто не прошибет. Ничто, кроме мягких губ Дениса и его изрезанных ради меня рук. Мне хочется вжать голову в плечи, стать маленькой и незаметной, заползти под сиденье и слиться с полом. Но я знаю, что это не поможет. Гиены и шакалы все равно найдут меня по запаху страха. Надо показать им, что я их не боюсь. Что я – сильнее. И моя сила прямо вот тут – у меня в кулаке, сжимающем исписанный листок. Важно только то, что нам дорого, разве не так?

Помойка все еще цеплялась за мою руку, но я встала, выпрямилась во весь рост. Мои глаза встретились с торжествующим взглядом директрисы, а потом я перевела взгляд на головы вокруг. Они торчали над спинками кресел, как капуста на грядке. Кочаны, посаженные ведьмой, как в моей любимой сказке. Я улыбнулась, глядя на них, - улыбнулась так широко, как могла. И сказала громко и четко:

- Это вы все – уроды с выеденной кочерыжкой вместо мозгов. Вы даже мизинца на пальце Дениса не стоите. Он – человек и личность. А вы... нет, даже не стадо. Кочаны на грядке, которую удобряют навозом. Из говна растете. Говном и станете.

Я развернулась к сцене спиной и пошла к выходу, рассекая поднятые моим выступлением волны. Кто-то попытался подставить мне подножку. Кто-то двинул ногой под коленку, и я чуть не упала. Сзади истерично выкрикивала мое имя Сирень, но я и не думала останавливаться.

- Оставьте ее. Пусть идет. – Услышала я усиленный микрофоном голос Канцлера. – Красавина еще пожалеет об этом.

Она была права. Я пожалею. Но только не сейчас, когда крылья любви и ненависти расправляют мои плечи. 

*Канцлагерь написан через "а", и это не ошибка. Это образование из двух слов: "Канцлер" и "лагерь".