11. Горелая. Искусство плакать сердцем

Когда я еще жила дома, с мамой, у меня была своя комната. Мне ни с кем не приходилось ее делить, даже с сестрой. В Дурдоме мне пришлось делить спальню с пятью девочками из младшей группы. Мы вместе ходили в туалет, вместе мылись, вместе ели в столовой, вместе гуляли и ходили в школу. Мы все делали вместе. За территорию нельзя было выходить без сопровождения взрослого или старшего воспитанника, а на территории Дурдома мне никак не удавалось остаться одной. Даже для того, чтобы поплакать. И это мучило меня больше всего.

Домашние дети быстро переставали здесь плакать. За слезы тут не получали ничего, кроме тумаков и ора воспиток. За слезы здесь дразнили и запирали в чулан со швабрами, заклинивая дверь. Я, как и остальные, быстро научилась плакать молча. Как сказал один мальчик, который жил в Дурдоме дольше меня: «Взрослые плачут слезами. Дети плачут сердцем». У этого мальчика голова была изуродована шрамами, почти как у меня. Он хотел подружиться со мной, но я возненавидела его за то, что он напоминал мне о собственной неполноценности.

Мне пришлось нарастить броню, чтобы запирать слезы внутри. У каждого из нас был свой доспех, хоть и ковали мы его из разных материалов. У Пурги он был выкован из жестокости. У Ники – из эгоизма и расчетливого равнодушия. У Поняши – из способности угадывать, куда дует ветер, и поворачиваться в ту сторону, словно флюгер. У Помойки доспех был слеплен из молчания и многочисленных слоев уродливых тряпок, которые она натягивала, как ежик иголки. Пятая девочка, Дива, покинула Дурдом в прошлом году, потому что закончила школу. Ее броней, ее волшебным коконом стала музыка: когда она брала в руки гитару, все вокруг замолкали.

Моим доспехом стал цинизм. Если ожидать от людей и жизни только плохого, то не разочаруешься. Если ни во что не верить и никому не доверять, тебе не смогут причинить боль. Я завела дневник, в который ежедневно записывала наблюдения, подтверждающие это правило. Для того, чтобы никто, кроме меня, не смог их прочитать, я изобрела цифровой код.

Одной из первых записей стало описание того, как дети окружили меня, толкая от одного к другому, и кричали мне в лицо: «Уродина!» и «Крокодила!» В сердце у меня кипели слезы, но я смеялась с сухими глазами, так громко, как только могла, и пыталась ударить каждого, до кого могла достать. Мне повезло: одному мальчику я вмазала так ловко, что сломала ему нос. Меня, конечно, наказали, но обидчики оставили меня в покое.

С тех пор я жила, как ракушка, с крепко сжатыми створками. Здоровая и сильная. Жила и думала: так и надо. И не понимала, что внутри меня была пустота. Там плескались только слезы – целое мертвое моле слез, такое соленое, что ничто в нем не могло выжить. А потом даже слезы иссякли. Высохли, оставив после себя острые соляные столпы сталагмитов.

И вот вдруг я встретила того, кто заставил мою ракушку приоткрыться, пусть и на миллиметр, но этого оказалось достаточно. Что-то проникло внутрь. Что-то инородное, причиняющее боль. Вернувшее мне забытую способность плакать. Что-то, что я изо всех сил старалась отторгнуть. Но не смотря на все усилия оно зрело во мне, вызывая еще большие страдания, и в то же время превращаясь в нечто сияющее, прекрасное и ценное.

Любовь, которую я отрицала, выросла во мне, как жемчуг – хотела я того или нет. Наверное, это была она, должна была быть: какая еще сила могла забросить меня в вонючую подвальную каморку, пропитанную страхом Тляпочки, ненавистью Короля и теплом, которое отдал этим стенам Денис?

Я не боялась темноты и одиночества. Не боялась смутного будущего. Ведь ключ к нему лежал теперь в руках одного человека. Одним его поворотом он мог спасти меня, а мог уничтожить. Что выберет Денис? Я сделала свой выбор. Теперь решение за ним.

Когда за дверью карцера послышались шаги, я сразу поняла, что пришли за мной: наверное, Канцлер уже договорилась с психой, и мне отыскали уютное местечко в женской палате с видом на зарешеченное окно. Почему иначе воспы явились по мою душу так рано? Я не собиралась облегчать им задачу. Пусть сначала попробуют выцарапать меня из той конуры, куда сами запихнули.

В замке зашкрябал ключ. Я выпрямилась и прижалась к стене рядом с дверью. Пусть Сирень только просунет внутрь свой причесон – уж я ей быстро устрою бесплатное прореживание шевелюры.

Хлынувший из коридора свет резанул по глазам и заставил зажмуриться. Все, что я успела заметить – два силуэта в дверном проеме, один из них – мужской и слишком низенький и округлый, чтобы быть Кикиборгом.

- Осторожней, товарищ лейтенант, - проскрипело из плавающих передо мной оранжевых кругов голосом Клизмы. – Видите, она же совсем невменяемая. Потому и пришлось Красавину запереть: опасна для себя и окружающих.

Я приоткрыла слезящиеся глаза. «Товарищ лейтенант»? Все ясно. Значит, не психиатров решили на меня натравить, а ментов, да?

Низенький и кругленький бесстрашно шагнул в логово «невменяемой» и брезгливо сморщил нос-кнопку:

- Я бы тоже стал опасен для окружающих, если бы часок посидел в такой вонище. У вас тут дети что, под себя ходят?

- Зачем под себя? – Оскорбилась Клизма, нервно гоняя большие пальцы по кругу, будто наматывала на них невидимую пряжу. – Вон ведро для этого есть.

- Ведро. – Мент покивал лысой головой, зыркнул темными глазками по забитому досками окну, по сырым пятнам на полу и гусиной коже на моих руках, выглядывающих из-под рукавов футболки. Взгляд задержался на искореженных шрамами кистях, зацепился за мое лицо и ожоги – бесстрастно, словно фотографируя. Наверное, за годы работы он еще и не таких рож перевидал. – Значит, Настя – Настя, да? – Лейтенант, совсем не похожий на лейтенанта, наверное, потому, что был не в форме, приглашающе махнул пухлой ладошкой в сторону выхода. – Мне необходимо с тобой поговорить, а здесь место совсем неподходящее. Давай-ка мы лучше пройдем в кабинет Эльвиры Анатольевны. Там и теплее, и пахнет получше.

Меня дважды приглашать не надо было. Отпихнув плечом Клизму, я очутилась в коридоре.

- А без Эльвиры Анатольевны можно как-нибудь обойтись? – Повернулась я к менту.

- Нельзя! – Отрезала Клизма, поджав бесцветные губы. – Воспитанников допрашивают только в присутствии официального опекуна.

- Ну, это не допрос, а скорее беседа. – Лейтенант с облегчением выбрался из провонявшего мочой и страхом закута и вдруг стянул со своих плеч плотный серый пиджак. – Возьми-ка, девочка, а то смотреть зябко, как ты дрожишь. – И согретая чужим теплом шерсть укутала мои плечи.

От неожиданности я даже не стала сопротивляться. К тому же, только оказавшись укутанной ментовским пиджаком, я поняла, как замерзла. Пальцы совсем онемели, да и ног я почти не чувствовала. Поэтому наверх мы шли медленно – хорошо хоть лысый пухлячок не торопился: небось, его на лестнице одышка мучила. И как таких вообще в органы берут? Работать там, что ли, больше некому?

На Канцлера лоснящийся на локтях пиджак, в котором я утонула, произвел впечатление королевской мантии. Она послала Клизму принести мне что-то из одежды потеплее и даже предложила горячего кофе. Кофе, который дурдомовцы даже нюхать-то рылом не вышли! Я нагло согласилась и через минуту уже давилась отвратительно горьким напитком. И что только взрослые в нем находят?! Как рекламу посмотреть, так эта черная жижа вкуснее какао! Вот всегда знала – нельзя рекламам верить. А какао, кстати, у нас и в столовке дают, только по праздникам, или если день рождения у кого.

Хоть директриса вокруг меня и плясала, изображая заботливую мамочку, на мента это мало впечатления произвело. Он вытащил из потертого кожаного портфеля какие-то бумажки, полистал папку, лежащую на столе, и начал расспрашивать меня о пожаре. Мол, правда ли, что я коридор подожгла. Ну, я к этому была готова, и все подтвердила. Канцлер на радостях даже печеньки передо мной выставила: очканула, мымра, наверное, что я в отказ уйду, и получится типа, что они невиновного замуровали.

Но лейтенант, который Озерниковым представился, вцепился в меня, как бульдог в куриную ногу. Уставился на меня своими глазками-буравчиками и процедил медленно так, чтоб каждое слово в мозг впечаталось:

- А вот Малышев Денис утверждает, что ты себя оговариваешь.

- Денис? – Вылетело у меня прежде, чем я успела подумать. – Вы с ним разговаривали?

А у самой внутри коктейль холодного и горячего, будто сначала мороженного укусила, а потом чаем запила. Холод – это от того, что я за Андерсена испугалась. А тепло – потому что, выходит, он меня защитить хотел.

- Да. И совсем недавно, - в уголках рта Озерникова мелькнула тень улыбки. – А какие у тебя с Денисом отношения?

- Ну, мы дружим. – Канцлер сломала в пальцах печеньку – в тишине кабинета неожиданно громко треснуло – и выжидающе посмотрела на меня. Да уж. Из дружбы альбомы не сжигают. – В смысле, он мне нравится. – Быстро добавила я. – Мы встречались.

Рожу свою пухлую мент контролировал, но в глазах мелькнуло странное выражение. Еще бы: он же Дениса видел. Какой он, и какая я.

- А чо? – Я навалилась на стол грудью и подкрутила борзометр. – Между прочим, у меня под шмотом ожогов нету. И кожа нежная, как у младенца. Пощупать хотите?

Лейтенант не отшатнулся, только башкой укоризненно покачал. А Канцлер прикрикнула:

- Красавина, не наглей! Лучше по существу излагай. – И со вздохом повернулась к менту. – Извините, товарищ лейтенант. Подростки.

Я откинула волосы с лица: хотят смотреть на шрамы – пусть смотрят. Мне вообще ничего не стыдно, лишь бы они от Дениса отстали. И я продолжила:

- А потом оказалось, Малышев с другой мутит. Ну вот я и решила отомстить. Для Дениса ведь рисунки его – самое дорогое. При пожаре он бы их первыми спасать бросился, понимаете? – Я пристально посмотрела в устало помаргиваюшие глаза мента. – Он бы никогда сам свой альбом не сжег, никогда!

Лейтенант покачал щекастой головой:

- Я не говорил, что считаю, будто Малышев что-то жег.

Я перевела растерянный взгляд на директрису. Разве ментяра Андерсена допрашивал не потому, что его все еще в поджоге подозревают? Но Канцлер сидела себе с похерфейсом и только свою черную бурду прихлебывала.

- Скажи-ка Настя, - все не унимался Озерников, даже лысина у него вспотела от усилий, - а кто эта «другая», с которой Денис «мутит», как ты выразилась?

- Домашняя какая-то, - пожала я плечами, лихорадочно соображая, что стоит рассказывать, а о чем нужно молчать.

- Имя? Фамилия? – Мент нацелился на свои бумажки ручкой с металлической кнопочкой на конце.

- Мне почем знать. Малышев мне не докладывал. – Хрен я ему про Асю расскажу. Вдруг выплывет, что мы с ней столкнулись нос к носу и даже разговаривали? Почему-то совсем не хотелось, чтобы Денис об этом узнал.

- Тогда почему ты решила, что у твоего парня кто-то есть?

Вот мусор въедливый! Хотя то, что он Дениса моим парнем назвал, мне понравилось. Я решила, что пора главный козырь выложить: пусть уже отстанут от Андерсена раз и навсегда.

- Потому что той ночью он к ней ходил, вот почему! – Выпалила я, складывая непослушное лицо в маску ненависти.

- То есть Дениса прошлой ночью в детском доме не было? – Уточнил мент, и я кивнула.

Из двух зол, как говорится, выбирают меньшее. Самоволка – не преступление. А вот поджог – да.

- А ты знаешь, куда именно он ходил? – Наседал лейтенант, у которого рубашка потемнела под мышками. – Уверена, что он с девушкой встречался?

Внезапно мне стало душно под тяжелым пиджаком. Канцлер сидела на своем конце стола с невинным видом. Стопудово она про уход Андерсена уже знала. Тогда к чему все эти вопросы? Что она менту напиздела?

Я стянула пиджак и положила его на стол.

- Вы на что намекаете? – Говорю, а сама перевожу глаза с лейтенанта на директрису и обратно. Кажется мне, или эти двое, и правда, спелись?

Мент метнул в Канцлера предупреждающий взгляд и снова меня стал глазками сверлить:

- Может, Денис не к девушке ходил. Сам он говорит, что с другом встречался. А мог этот самый друг быть Толей Ивановым?

У меня челюсть упала, несмотря на все шрамы. А Тля-то несчастный тут причем?! Мое искреннее изумление лейтенанта не слишком впечатлило – по крайней мере, он этого не показал.

- Ты же знаешь, что Толя пропал? – Пер бульдозером Озерников. – Как думаешь, может, Денис знает, где мальчик прячется?

Вот тут-то меня и прорвало.

- Вы что тут все, с дуба рухнули? – Я вскочила со стула, обводя директрису и мента глазами, из которых, по моим ощущениям, искры сыпались. – Да если б Денис знал, где Тля, думаете, он бы тут сидел на жопе плоско?! Да он бы первый за мелким метнулся! Парень места себе не находит, переживает, что с Толиком случилось что-то ужас...

Мой голос перекрыл настойчивый стук в дверь. Наверное, кто-то колотился в нее уже какое-то время, только никто этого не слышал за моими воплями. В кабинет просунулась башка Клизмы, рыжевато-седые волосы которой торчали как-то особенно вбок.

- Эльвира Анатольевна... – забормотала завучиха, но Канцлер ее оборвала.

- Не сейчас! Я же просила нас не беспокоить.

- Но Эльвира Анатольевна, - в голосе Клизмы зазвучали истерические нотки, - Малышев!

- Что – Малышев? – Директриса угрожающе поднялась со стула, затвердев лицом.

Взгляд Клизмы испуганно заметался между ментом, мной и начальницей. Бесцветные губы задрожали:

- Его нигде найти не могут! Кажется, Малышев... – голос заучихи сорвался на мышиный писк, - сбежал.

Директриса медленно опустилась на место, глядя прямо перед собой.

- Ну вот, - тонкие губы скривила усмешка, глубоко посаженные глаза нашли меня. – Как ты там говорила? Первый бы метнулся?...

Ноги у меня подкосились, и я рухнула на жесткий стул. Блин, что же я наделала?! И что Денис натворил?