1. Горелая. Тревога

«Я разжег в них огонь, я разжег в них огонь.

Между глаз им патрон, мне с детьми не домой.

Я разжег в них огонь, я разжег в них огонь.

Я тянул им ладонь, но я тянул им ладонь»

Pharaoh. Пожар

Неужели мое лицо могло стать еще уродливей, чем оно было обычно? Оказывается, да, могло. Стоило только глянуть в зеркало в ванной, чтобы убедиться в этом. Веки красные и такие опухшие, что почти не видно порозовевших белков. Нос вырос в размере почти вдвое и сидит огромной сопливой блямбой между побагровевших шрамов. Искусанные губы стали похожи на негритянские, а на нижней к тому же выступила кровь. Картина маслом: недобитая полусожженая вампирша, только что оторвавшаяся от горла жертвы.

Жаль, кровь эта – моя собственная. Жаль, тот, в чье горло мне очень хотелось бы впиться, сейчас далеко. Сосется небось где-то со своей Асей. И не только сосется...

Мне представился дорогой гостиничный номер – такой, как показывают в фильмах. На толстом ковре лежат вперемежку желтое пальто – цвета охры, заебись! – сапоги из мягкой кожи на шпильке, сумочка с вывалившейся из нее упаковкой презервативов, кроссы Андерсена, почему-то один носок, вытертые на коленях джинсы. Потом в объектив камеры попадет край кровати, картинка едет выше, захватывает голые ноги парня – вот и второй носок! - переплетенные с ногами в черных тонких колготках, по одной из которых поползла стрелка...

- Не-ет! – Я взвыла, едва узнавая свой голос, и чуть не повторила подвиг Дениса – к счастью, мой кулак разминулся с зеркалом и впечатался в кафель рядом.

Боль немного отрезвила. Я стояла, посасывая разбитые пальцы, и думала, думала, так что черепушка по швам трещала.

Что, если это неправда? Пурга могла соврать – просто, чтобы помучить и насладиться моей реакцией. И ничего ей Утенок не говорил. И Король никогда не покупал у титанов проход на пожарку за четыре пачки сиг. И Андерсен никуда не уходил и сейчас мирно спит в своей постели. Да, я зареклась разговаривать с Денисом, но завтра я могла бы спросить у Короля... Ага, а Артур соврал бы мне, прикрывая друга.

А если Пурга все-таки не напиздела? Как тогда Денис мог – после всего? После того, как спас меня от титанов. После поцелуев в библиотеке и в лифте. После диверсии на подстанции и крыши под звездным небом. Как он мог?! Это было наше, принадлежало только нам двоим, так же как – я думала – мы принадлежали друг другу. И вдруг, оказывается, есть кто-то третий. Вернее, третья, с которой у Дениса тоже могут быть и поцелуи, и звезды, и крыши на двоих. Хотя нет – скорее, не крыши, а мягкие перины и шелковое белье.

Может, я сделала что-то не так? Может, оттолкнула его чем-то?

«Да, конечно! – Я снова с ненавистью уставилась в зеркало и слизнула сопли с верхней губы. – Оттолкнула – вот этой самой кошмарной рожей. Разве не ясно? Денису противно даже прикоснуться ко мне. Любой другой парень на его месте давно бы уже пошел дальше поцелуйчиков, а он даже не пробовал мне руки под одежду засунуть. И когда я до него дотрагивалаюсь, он просто терпит».

Но тогда зачем это? К чему эти странные игры? От скуки? Чтобы выиграть спор? Чтобы посмеяться над тупой уродиной с дружками? Интересно, как далеко Андерсен зашел бы, если бы вдруг не появилась цыпа в пальто? Так что, может, мне ей еще спасибо сказать за то, что спасла меня от окончательного позора?

Я взревела раненым зверем и пнула со всей дури трубу под раковиной. Там что-то хрястнуло, грохнулось на пол, покатилось, гулко брякая и мажа по полу зловонной черной жижей. Ну вот, замечательно! Теперь утро начнется с выяснений, кто расхерачил умывальник. Подозреваю, что Пурга с Никой с удовольствием укажут на меня. Жизнь прекрасна, етить ее в три корыта!

В панике я заметалась между раковинами и душевыми кабинками. Что, если бы воспы обнаружили, что Андерсен не ночует в Дурдоме? Это было бы ЧП. Такое, что про распидорашенную трубу никто бы долго еще не вспомнил. Конечно, если все это пиздеж, то Андерсену ничего не будет. А вот если он, и правда, сейчас со своей Асенькой...

Да, точно! Это даже не будет предательством, потому что он-то первый меня предал! Нужно только обставить все так, чтобы никто не узнал, кто слил Андерсена. Последнее, что мне нужно, чтобы меня записали в стукачки. К тому же, если Денис все-таки в Дурдоме, то между нами точно все будет кончено, как только он узнает, что я сделала.

Я быстро прикинула свои возможности. Позвонить на дежурный телефон со скрытого номера? Но что, если ночные узнают мой голос? Можно, конечно, прикрыть чем-то трубку. Вот только все равно есть опасность, что меня вычислят. Не воспы, так кореша Дениса. И тогда мне стопудово непоздоровится. Вот если бы исчезновение Андерсена обнаружили типа случайно! Как бы устроить что-то такое, что никто бы не догадался об истинной цели переполоха.

Переполох! Точно. Именно это мне и нужно. Чтобы воспы отперли решетки и принялись проверять дурдомовцев. Тогда и откроется, ночует Андерсен в своей спальне или нет. И если нет... Да, его наверняка снова отправят в санаторий, когда найдут. Но так ему и надо! Пусть тогда его Асенька голову поломает, куда Денис делся, где он, с кем он.

Но как привлечь внимание ночных? Устроить драку? Ха! В прошлый раз, когда на меня бешеные девки кинулись, они так орали, что всех собак в радиусе десяти километров перебудили, и что? Ни одна из этих сучек-воспиток так и не поднялась на этаж. Небось, если бы я тогда сорвалась с карниза, то меня бы и нашли только утром. Но я выжила. Потому что Денис меня спас. Денис...

Он сделал для меня дважды то, что не сделал бы больше никто. А теперь я стою тут, как последняя сволочь, и думаю, как его заложить?! Сломанный умывальник – это просто предлог. Я ведь хочу отомстить ему. Отомстить за то, что он сделал мне так больно. Господи, как же мне больно!

Я скорчилась у стены, царапая ногтями горло. Подступившие снова слезы душили, рвали вспухшую глотку изнутри. Даже волосы, упавшие на лицо, были мокрыми и солеными. Если бы я могла утопить весь гребаный Дурдом в своем горе! Превратить его в затонувший «Титаник» с коридорами, забитыми плавающими синюшными трупами, со спальнями-каютами, полными мертвых, вздувшихся детей. Я бы хотела пойти ко дну вместе с ними всеми, утянуть их в самую глубину, как якорь, свинцовый от боли. А Денис... Пусть он живет. Пусть он будет единственным спасшимся на плоту. Тем, чье вечное наказание будет – помнить.

Наконец долго сдерживаемый плач вырвался наружу, раздраженную кожу защипало от соли. В ушах зазвенело. Ну вот. Сейчас я хлопнусь в обморок. Прямо тут, рядом с гребаной вонючей трубой. И ебись оно все конем! Я огляделась в поисках местечка почище, куда упасть, но в глазах что-то не темнело, как в книжках пишут, хотя в башке продолжало звенеть.

Блин, это не обморок! Звук раздается не только у меня в голове. Он доносится откуда-то снаружи. Пронзительное, высокое дребезжание, похожее на школьный звонок, только еще хуже. Что за хрень?!

Я поднялась на ноги и рванула на себя дверь ванной. Звук резанул по ушам, которые я тут же инстинктивно прикрыла руками. В нос шибануло вонью дыма и горящего пластика. Свет в коридоре был выключен, но в желтой полосе, перечеркнутой моей тенью, плавала туманная муть. Где-то уже хлопали двери спален, раздавались испуганные, растерянные голоса.

Я сразу поняла, что это. Увидела пламя, взбирающееся игривым рыжим котенком по оранжевой занавеске. Вспомнила, как котенок внезапно зарычал и превратился в демона – огромного, страшного, пожирающего все: живое и неживое. Я захлопнула дверь, отсекая от себя все: дым, крики, жар, оранжевую занавеску, боль, смерть. Но паника – она осталась со мной. Вцепилась зверем во внутренности, наворачивая их, как спагетти, на длинные когти; вонзилась остриями в сердце; наполнила кровь острыми льдинками ужаса. Хотелось свернуться в комочек и не двигаться, пока мой вечный кошмар не рассеется с первыми лучами солнца, пока я не проснусь.

Но ведь это не сон! Или все-таки...? Я ведь только что желала гибели всему Дурдому! И вот, пожалуйста, - в инкубаторе пожар! Бля-а, неужели я во всем виновата?! Нет, нет! Я же думала о воде, а не об огне. Ведь я боюсь, до смерти боюсь огня с тех пор, как...

Легкие сжались, не в силах вобрать в себя воздух, из горла вылетел хрип. Или это огонь сожрал весь кислород?! Дверь! Из чего она сделана? Некоторые двери могут задержать пламя на полчаса. Надо только положить в щель внизу что-то мокрое, чтобы не отравиться дымом. Может, я смогу дождаться пожарных? Ведь раз сигнализация орет, значит, им уже поступил сигнал.

Стоп! А как же все остальные? Плевать на Нику и Пургу, но там же Помойка. И мальки. А решетки заперты. Да, но здесь Утенок. И титаны где-то на этаже. Они могут вывести всех на пожарку. А Денис? Что, если он все-таки у себя в группе, этажом ниже? Что, если дым идет именно оттуда?!

Я снова попыталась вдохнуть, но тело будто забыло, как дышать. Голова разрывалась от звона и долетающих из-за двери криков. «Спокойно, спокойно! – Пыталась я убедить себя. – Видишь, вокруг нету дыма, воздух чистый. Ты закрыла щель у пола своим телом. Здесь можно дышать. Ты не отравишься. Давай, дыши! Дыши, чтоб тебя в три корыта, дыши!»

Я со свистом втянула воздух в легкие, и тело окатила дрожь облегчения. Запах дыма и гари чувствовался, но не более, чем от лагерного костра. Костра, в который кто-то бросил пузыек от шампуня. Я поднялась на трясущиеся ноги. Смочила под краном полотенце, которое прихватила с собой, когда шла в ванную, и обвязала его вокруг носа и рта. Теперь нужно было открыть дверь и осмотреться.

Моя рука потянулась к стальной ручке и тут же отдернулась. «Она жжется, - твердила мне память, и тело сдавалось под ее напором, каменея. – Помнишь? Ты взялась за нее, и твоя кожа зашипела, как сало на раскаленной сковороде. Она даже пахла также, твоя кожа, как будто на плите горело мясо. Ты помнишь? Помнишь?»

- Денис, - прошептала я, будто это было заклинание, способное побороть огонь.

Я натянула на ладонь рукав кофты, накинутой на ночную рубашку, толстый, шерстяной, и быстро повернула ручку. Дым в коридоре стал гуще. Кто-то догадался зажечь свет, и в сером мареве стали видны мечущиеся тени, похожие на привидения в ночнушках и пижамах. Пожарная сигнализация дребезжала, не затыкаясь. Пламя тянулось ко мне, выстреливая широкими языками прямо из стен. Линолеум под ногами пузырился, вскипала краска на стенах, плача розовыми слезами. Подол рубашки затлел, превращаясь в черное кружево с оранжевой оторочкой.

«Этого нет, - твердила я себе, пробираясь к решетке через дым. – Огонь существует только в твоем воображении. Он остался в прошлом. Если бы линолеум потек, ты бы не могла идти по нему в резиновых тапках. Если бы на стенах горела краска, ты бы чувствовала жар. И вообще ты бы уже задохнулась от ядовитых паров».

Не надо было об этом думать! Мне снова стало трудно дышать, во рту чувствовался знакомый вкус пепла, горло першило от гари, а тело покрылось липким холодным потом. Я застыла посреди коридора, не в силах сделать и шага. Решетку и лестницу впереди поглотило огненное инферно. Пламя торжествующе ревело в пролетах. Тапки на ногах вплавились в пол. Снова запахло паленой плотью – острая сладковатая вонь.

- Красавина! – Швабра, растрепанная и с черными разводами на лице, вынырнула из бушующего ада, и тряхнула меня за плечо. – Что ты тут встала на проходе?! Спускайся вниз с остальными. Сбор на детской площадке. Настя, ты меня слышишь?!

Я моргнула, и вдруг увидела коридор так, как, наверное, его видели остальные. Вокруг густыми клубами плавал вонючий дым, но ни огня, ни жара не было.

- Татьяна Владимировна, - мне пришлось орать, чтобы перекрыть сирену, которую никто так и не додумался отключить, - что случилось? Где горит?

Швабра раздраженно махнула рукой и, кашляя, выдавила:

- Не знаю, но, кажется, на вашем этаже. Дым идет отсюда. Так что давай вниз, быстро!

Она двинулась дальше по коридору, но я уцепила ее за рукав.

- А что остальные этажи? Их эвакуировали?

- Да. Только вы остались.

- А Малышев? Вы Дениса Малышева не видели? С ним все в порядке?

Но я уже говорила в дымную пустоту. Воспитка вырвалась и поспешила вглубь коридора, заглядывая в открытые двери спален.

Я побрела к лестнице, с трудом передвигая снова обретшие чувствительность ноги, – ведь по словам Швабры там было безопасно. Да и Денис... Раз всех вывели на улицу, значит, и ему полагалось быть на площадке перед Дурдомом. Если, конечно, он все-таки ночевал в группе.

Тут-то я и наткнулась на Суслика. До смерти перепуганный малек метался в дыму, тараща огромные мокрые глаза, крупные кроличьи зубы так и клацали друг о друга.

- Чего ты тут сопли жуешь? – Прикрикнула я, пытаясь за строгостью скрыть собственный страх, и сгребла его за ворот пижамы. – Сказали тебе «эвакуация», значит эвакуация. Идем со мной.

- Т-та-там... – Суслик заикался не хуже Кикиборга, тощие ручонки молотили воздух, словно крылья ветряной мельницы. – Там Ми-милан. На ка-ка-кровати!

Тут меня осенило. Конечно, главный дебошир младшей группы лежал, накачанный витаминками и привязанный к койке, в наказание за драку!

Я вцепилась в плечи Суслика и тряхнула его так, что бедняга чуть язык себе не откусил:

- Вы что, салабоны, его не отвязали?!

- Т-та-так нельзя! Его же Зю привязать велела. Остальные пошли воспитку искать, а я... а я... – Переполненный жалостью к себе, Суслик разревелся.

Я обернулась назад - туда, где в плотном дыму исчезла Швабра. Что-то не видела я, чтобы кто-то из мелких пытался ее остановить. По ходу, все из младшей группы благополучно спустились вниз. Даже Суслика я выловила уже на пути к лестнице.

- А ну пошел! – Страх обратился в злость, и я дала этому ссыклу хорошего поджопника. – Покажешь, где он у вас.

Кашляя и икая, Суслик заковылял сквозь вонючий туман. Дверь в спальню пацанов стояла нараспашку. Милан, хоть и одурманенный таблетками, не спал – белки его глаз тревожно блестели из темноты. За окном взвыла, приближаясь, сирена. Синие слепящие вспышки осветили разоренное помещение: валяющиеся на полу одеяла, скинутую со стульев одежду – и пальцы Милана, судорожно вцепившиеся в полотенца, которыми его запястья прикрутили к раме.

- Пожарники! – Взвизгнул Суслик и исчез, только пятки в дверях сверкнули.

Я подошла к кровати и принялась распутывать узлы. Милан покашлял и пробасил сипло:

- Правда, что ли, пожар? А то воняет, как дымовуха.

Я не ответила, только передвинулась в изножье кровати, чтобы освободить его лодыжки. В отсутствие воспитки и Суслика, паника снова высунула свои отравленные щупальца из глубины памяти. «Ты одна, - нашептывала она, заставляя пальцы трястись, а легкие судорожно сжиматься, - одна с маленьким мальчиком в горящем доме. Все ушли и бросили вас. Как тогда. Ты попытаешься спасти его, но у тебя ничего не выйдет. И на этот раз вы сгорите здесь оба. Оба!»

- Вставай! – Заорала я, рванув вафельное полотенце слишком резко – ткань обожгла кожу, оставив на ней красную полосу.

Милан даже не пикнул. Сел, покачиваясь на койке, приподнялся на ноги – но тут же стал заваливаться на бок. Я едва успела его подхватить. Гребаные витаминки! Вот бы их Цаце в жопу напихать, да столько, чтоб из горла посыпались!

Я кое-как обхватила малька под мышки и потащила к лестнице. Он старался помочь мне, как мог, но ноги у него заплетались, попадали между моих, и в конце концов я просто закинула его на спину, костеря последними словами. Так мне было легче: пока я ругалась, мне не надо было думать, как дышать, или решать, настоящие языки пламени ползут по перилам или воображаемые.

Когда я спустилась до первого этажа, в Дурдом уже ворвались пожарные. Я сдала им Милана с рук на руки. Здоровенный мужик в каске и униформе с рефлексами сгреб его в охапку, как котенка, и утащил в ночь. Меня осторожно выпихнули следом, и я увидела, как малька загрузили в открытые двери скорой и надели на рожицу кислородную маску. Наверное, медики подумали, что он такой квелый, потому что отравился дымом. Вокруг скорой тут же собралась кучка дурдомовцев, кутавшихся в розданные спасателями одеяла. Погорельцы горячо обсуждали последние события и Милана, внезапно оказавшегося в центре внимания. Довольный пацан нашел в себе силы приподнять голову и по-президентски помахать своим фанатам.

- Где ты шаталась?! – Кто-то вырубил наконец сирену, и во внезапной тишине вопль Швабры показался особенно оглушительным.

На нас стали оборачиваться. Воспитка ухватила меня за полу кофты и оттащила в сторонку.

- Я же тебе сказала: сразу спускаться вниз! – Зашипела она. - А тебя где носило?! Все вышли, а Красавиной нету! Поседеешь тут с вами, тупицами!

Я хотела, было, сказать насчет забытого Милана, но тут мне стало не до малька и Швабры. Я увидела Дениса! Он с потрясенным видом стоял в толпе дурдомовцев и, задрав голову, как большинство, смотрел вверх: туда, где из открытых форточек третьего этажа, валил дым, подсвеченный уличными фонарями.

Воспользовавшись тем, что воспитка перекинулась на другую жертву – младшую девочку, выбежавщую на улицу босиком, - я начала проталкиваться к Андерсену.

«Значит, Пурга все-таки напиздела, - билось у меня в голове. – Иначе как бы Денис оказался на площадке вместе со всеми? Конечно, ему могли позвонить и предупредить об эвакуации. Если бы у парня был мобильник. И если бы он находился так близко от Дурдома, что успел бы добраться сюда за... А сколько, собственно, прошло времени?! Кажется, несколько часов. А на самом деле, наверное, десяток минут?» Мой телефон остался в спальне, да я и не знала, как поздно было, когда все началось. Или как рано? Я ведь сегодня вообще не спала.

- Денис! Ты в порядке? – Радостно начала я, отпихнув в сторону пару мальков. И осеклась.

Как же я раньше не заметила? Все эвакуированные были в пижамах и ночнушках, кто-то успел втиснуться в штаны, да забыл застегнуть ширинку. Только Андерсен был полностью одет. Даже на ногах у него красовались не тапочки, а кроссы. Что все это значит?!

- Все нормально, - он шагнул мне на встречу, окинул меня тревожным взглядом. – А ты как?! – Он протянул руку и сдвинул полотенце с моего носа. Блин, а я и забыла про него!

Андерсен тихо фыркнул и сморщился, будто с трудом сдерживал улыбку.

- Что? – Я пощупала свое лицо. Вроде все, как обычно. Может, глаза еще опухшие? Он над этим, зараза, смеется?!

- Прости, Настя, - виновато сказал он, - но ты полосатая, как футбольная фанатка. Сверху черная, снизу белая.

Я офигела от такой наглости. Это же все из-за него! Бессонная ночь, слезы, пожар, страх, которого я уже не испытывала долгие годы. А Дениса даже не было рядом! Я переживала за него, а он!...

Вот так и вышло, что я влепила Андерсену пощечину прямо при всех. Король это видел. И Мерлин – в голубой изоляторской пижаме и шляпе. И Ворона, счастливо жмущаяся к его груди. И титаны. Даже Милан из «скорой помощи». И все замолчали вокруг, как один, будто негромкий в общем-то хлопок стал сигналом.

Тогда я развернулась и бросилась прочь в темноту.