15. Денис. Киты, акулы, дельфины

Рисунок Дениса

«...ты спишь и не знаешь,

Что над нами километры воды,

И что над нами бьют хвостами киты,

И кислорода не хватит на двоих

Я лежу в темноте».

Дыхание. Наутилус Помпилиус

Я стоял, осторожно прижимая Асю к себе, чувствуя удары ее сердца чуть ниже моего, и под ладонями – содрогания ее спины, с проступающими даже сквозь одежду косточками. Стоял и думал о дельфинах.

Психолог, с которым я когда-то полудобровольно-полупринудительно встречался раз в неделю в течение почти полугода, часто говорил со мной о чувствах. Он считал, что одна из главных моих проблем состоит в том, что я не умею выражать их и даже различать их между собой. Я рассказал психологу о пустоте у меня внутри, но он со мной не согласился. По его словам, выходило, что любая пустота стремится быть заполненной – таков закон природы. Даже космический вакуум мол, на самом деле, не пуст, просто то, что его заполняет, недоступно наблюдению. Выходило, что и внутри меня прячется целый клубок всяких чувств, хаос, которым я не в силах управлять, и который поэтому подавляю.

Симон – так его звали, психолога, - считал, что за годы в рабстве у Яна я научился держать эмоции глубоко-глубоко внутри, не позволяя им вырваться на поверхность. Это был необходимый механизм защиты. Ведь если я начинал злиться и бунтовать, меня жестоко наказывали. Если плакал и истерил – тоже. Право на привязанность, сочувствие, нежность, любовь также было привилегией свободных людей. Этому меня научили истории с Китом и Асей. Привязанности делали меня слабым, давали в руки моим хозяевам рычаг для давления, и они пользовались им, чтобы управлять мной. Чтобы выжить, мне пришлось стать холодным и бесчувственным, симулируя эмоции, когда их от меня требовали.

Теперь, когда я вернул себе свободу, чувства перестали быть для меня непозволительной роскошью, но я потерял контакт с ними, разучился говорить на их языке. Узнав, что я люблю рисовать, Симон стал просить меня изображать разные эмоции на бумаге. Он просил меня представить определенную ситуацию, попытаться понять, что я чувствую, а потом нарисовать это.

Так на листочках, которыми меня снабжал психолог, стали появляться акулы, киты и дельфины. Я представлял пустоту внутри себя глубочайшей океанской впадиной. Огромными синими китами в ней проплывали Отчаяние, Скорбь, Горе, Грусть. Симон считал мой выбор символичным – все эти чувства я испытал, когда из моей жизни навсегда ушел Кит. Мои акулы носили имена Ненависть, Гнев, Страх, Злость, Стыд. Психолог не знал, что когда-то они помогли мне убить Яна. Но он снова и снова моделировал для меня ситуацию, когда я должен был расправиться со своим главным мучителем, и чтобы сделать это, мне приходилось выпускать акул на свободу. Психолог просил представить на его месте Яна, но для этого я слишком боялся – боялся себя. В своем воображении я заключал Симона в стальную клетку, и акулы сновали вокруг него, клацая зубами, но добраться до мяса не могли.

Еще в моей впадине жили дельфины. Их было отыскать сложнее всего. Радость, восторг, удовольствие, нежность, надежда, любовь... Пугливые дельфины слишком привыкли прятаться от акул. Настолько, что некоторые из них стали невидимками. И вот теперь дельфин по имени Нежность рванулся к свету из глубин, вспенил океанскую поверхность и взвился в воздух, окутанный миллионами бриллиантовых брызг. Он резвился и бил хвостом, превращая кровь в моих венах в шампанское, полное щекотных пузырьков. Я поразился, каким он был сильным и огромным, несмотря на свою легкость.

Дельфины редко появляются одни. И вот к Нежности присоединились сестры и братья: Сочувствие, Умиротворение, Привязанность. И Надежда – конечно, она тоже. Их блестящие темные спины скользили в волнах, и я позволил им зацепить меня с Асей плавниками и унести с собой – далеко-далеко, к голубому горизонту.

Я накинул на Асю одеяло, уложил ее рядом с собой, все еще крепко сжимая в объятиях. Я целовал ее волосы, зарывался в них лицом и говорил, говорил. Наверное, никогда раньше я не молол языком столько, сколько в ту ночь, в прачечной. Я рассказывал о психологе Симоне для которого рисовал китов и акул, и который чуть не уписался от счастья, когда я дал ему разрешение использовать мои рисунки для доклада на какой-то там конференции в Венеции. Рассказывал о Будде из дурки, гранях абсолюта, испорченных психах и записке с телефонным номером и адресом, написанными мочой. Рассказывал о Мерлине, предсказывающем будущее с помощью костей, рыцарях Короля Артура и говорящей Вороне. Ворона Асю особенно заинтересовала.

- Откуда она у этого мальчика - Мерлушкина, да?

- О, это отдельная история! – Я радостно уцепился за возможность заполнить ночную тишину звуками, заставляющими темноту отступить. – Случилось это в первое лето после того, как Мерлина перевели сюда из восьмого вида. Ну, это типа интернат для сирот-инвалидов.

- Погоди. Мерлин – он что?... – Начала приподнимать голову Ася, но я подул ей в макушку.

- Не перебивай. Мерлин вполне нормальный: две руки, две ноги, голова и шляпа. Так вот, в то лето большинство ребят отправили в лагерь. Остались только неудачники, умудрившиеся накосячить перед каникулами. Ну, и Мерлуха как-то оказался в их числе. Он уже сам не помнит, что тогда натворил, да это и не суть. Главное, что всю эту лошиную команду директриса забрала к себе на дачу. На бумаге – типа отдыхать. А по факту – батрачить на плантации.

Были на фазенде огромные клубничные грядки, к которым и приставили Мерлушкина. Грядки закрывала сетка – от птиц, а над сеткой болтались всякие блестяшки-пугалки – дырявые сидюки, елочный дождик. Такая вот двойная защита. Только автор гениальной идеи забыл, что, если воробьев и дроздов блики и движение отпугивают, то некоторых птиц блеск привлекает.

Так что в один прекрасный день Мерлин вышел поливать клубнику и наткнулся на ворону, запутавшуюся в сетке. Птица сидела тихо, так что поначалу он не заметил ее на фоне земли. Но заслышав шаги, ворона начала кричать и биться. Мерлушкин бросился ее освобождать, но не тут-то было. Другая птица, больше и темнее первой, яростно закаркала и спикировала на него с крыши сарая. Пацан плюхнулся на пятую точку, чуть не удобрив со страху травку.

На вопли – вороньи и Мерлиновы – сбежались остальные штрафники и главный надсмотрщик над рабами, муж директрисы. Он велел пацанам вооружиться рогатками и пристрелить обоих ворон. Мерлушкин метался между птицами и летящими в них камнями – птичек ему стало жалко. Наконец более крупную ворону подбили. Она упала на землю, и там ее прикончили палками. Но ту птицу, что запуталась в сетке, Мерлин закрыл своим телом. Он умолял директорского мужа позволить ему освободить ворону. Бормотал что-то про вороньи повадки: раз одна птица тут умерла, то все остальные теперь будут облетать сад стороной, так что нет нужды убивать и вторую.

Мерлушкина оттащили в сторону, но ворона в сетке оказалась в таком плачевном состоянии, что мужик решил, она все равно сдохнет. Так что Мерлину разрешили выпутать птицу – главное, чтобы сетка не порвалась. В общем, пацан потом долго ходил с поклеванными руками и расцарапанной рожей, но ворону свою он спас. У нее оказалась сломана лапа и подрано одно крыло – слишком уж она сильно билась в ловушке. Но Мерлин постепенно все вылечил, а птицу назвал Вороной и принялся учить ее разным штукам.

Проблемы начались, когда кончились каникулы. Никто, конечно, взять птицу с собой в детдом ему не разрешил. Летала Ворона тогда еще плохо, так что и выпустить ее на свободу Мерлин не решался. Да и привязался он уже к потешной птице. В общем, ему как-то удалось спрятать ее в багаже, а потом какое-то время еще укрывать от воспов. Но в конце концов, все, конечно, вскрылось.

Ворону определили в живой уголок и посадили в клетку. Но оттуда она страшно ругалась – этому Мерлин ее уже успел научить – и норовила клюнуть всех, кто пытался ее покормить. В общем, тут бы и настал Вороне капец, если бы Мерлушкин не испросил аудиенции у самой директрисы и не предстал пред ее Канцлерством вместе с Вороной – и своими чудесами. Свидетелей этой встречи не было, а сам Мерлин не любит о ней распространяться. Но легенда гласит, что поразили директрису не столько всякие фокусы, сколько сделанное для нее предсказание. После него Вороне не только дозволили жить в спальне вместе с Мерлином, но и свободно передвигаться по детдому в сопровождении хозяина.

- Невероятно, - зевнула Ася, убаюканная моим голосом. – А тебе Мерлин гадал когда-нибудь?

- Нет, - покачал я головой. – Если честно, я бы этого не хотел. Боязно как-то. И вообще – после последнего предсказания Мерлуха в изолятор загремел, так что пусть лучше побережет здоровье.

- Ты боишься того, чего не понимаешь, - Ася немного отстранилась и посмотрела на меня, подложив руку под голову. – И еще ты боишься будущего. Того, что оно будет хуже настоящего.

Я не знал, что на это сказать. Ведь она была права.

- А как насчет того, - она протянула руку и провела кончиком пальца по моей щеке, той, где запеклись корочки на ссадине, - чтобы самому создать свое будущее?

Я грустно усмехнулся:

- Ася, я просто колесико в системе. Поворачиваюсь туда, куда меня повернут. Откажусь – и меня сломают. Что я там могу создать?

- Все верно. Создавать можно только вне системы. – Она нашла под одеялом мою руку и сжала ее. – Денис, давай изменим все. Уедем вместе. Далеко. Начнем все заново.

Я выпучился на Асю, думая, что ослышался, но она продолжала, лихорадочно блестя глазами:

- Послушай, у меня есть деньги, я скопила. Нам хватит на первое время. Уедем в Европу – там нас никто не найдет. Ты знаешь, как это делается. Я могу купить тебе литовский паспорт. По нему ты снова станешь моим братом. Где бы ты хотел жить, а? Может, в Швейцарии? Там горы. Я свободно говорю по-немецки. Ты, кажется, неплохо по-английски. Я недавно получила права. Купим машину, и все – только нас и видели.

- Погоди, ты... Ты это серьезно? – Мои дельфины попадали в воду и ушли в глубину, а им навстречу поднимались огромные, тяжелые киты.

- Конечно! – Ася села, одеяло соскользнуло с ее плеч, но она позабыла про холод. – Только подумай, как чудесно мы заживем! Ты сможешь учиться. Я буду зарабатывать для нас обоих. Мы научимся кататься на лыжах. Станем купаться в горных озерах...

- И как ты собираешься зарабатывать? – Перебил ее я. – Пойдешь на ферму? Или продавщицей на заправку в ночную смену? А может, на фабрику? Думаешь, я смогу спокойно сидеть за партой, пока ты будешь вкалывать, как проклятая, в каком-нибудь хлеву?

Ася передернула плечами.

- Есть и другие способы.

- Да, конечно. – Я отобрал у нее свою руку. - Охотиться на монстров. Так ты представляешь себе наше совместное будущее? Ты станешь ложиться под гребаных педофилов, а я - ждать тебя дома с книжкой и пледом? А что, если ты заболеешь? Навряд ли с такой работой тебе оплатят больничный. Рассчитываешь, я буду тебя подменять?

Ася отвернулась. Я приподнялся на мешках и осторожно положил руки ей на плечи.

- Прости, но такое будущее не для меня. Да и ты заслуживаешь лучшего. Я просто не знаю, как тебя в этом убедить.

- Я все равно уеду. – Ася говорила в темноту, не оборачиваясь ко мне. – Скоро. Все надоело. Притворяться хорошей девочкой, послушной дочерью, прилежной студенткой. Обсуждать с матерью сериалы и способы приготовления шарлотки. Слушать жалобы отца на тупое начальство и маленькую зарплату. Притворяться вместе с ними - всегда притворяться, что в темной комнате нет черной кошки, хотя все мы знаем, что она там есть.

- Ты не пробовала поговорить с ними? – Мягко спросил я.

Ася тряхнула кудряшками:

- Тысячу раз. Но они не хотят ничего знать. Они считают, если не говорить о прошлом, то оно исчезнет, рассосется, как дым, будто его и не было. Они думают, я должна все забыть. Но разве это возможно, Денис?

Наконец она снова посмотрела на меня и взмахнула длинными ресницами:

- Вот ты говоришь, они не переживут, если снова меня потеряют. Но что, если та Ася, которую они так ждали, никогда и не возвращалась обратно? Что, если им некого терять, кроме созданной ими же фантазии? Знаешь, у нас квартира прямо над аркой...