9. Денис. F 92.9

«Я Белоуса хочу убить, Белоуса,

отвяжите меня, я Белоуса хочу убить.

Колите его колите, посмотрите на него:

он неадекватен, у него пена изо рта идёт».

Мясная точка. Психушка  

Я выныривал на поверхность постепенно, как подводная лодка. Сначала толщу похожего на беспамятство сна пробил перископ. Я ощутил комковатую подушку под головой и скелет кровати, давящий на позвоночник и ребра сквозь тонкий, пролежанный сотнями пациентов матрас. Вдохнул воздух палаты – спертый и полный ночных запахов: кишечных газов, переполненных памперсов, зассаных простынь, немытых потных тел, грязного белья, рвоты и лекарств. Открыл глаза, которые тут же заполнил электрический свет и потрескавшийся потолок с колышущейся на сквозняке паутиной. 

Я повернул голову налево, потом направо – и она не закружилась. Пошевелил запястьями и ногами – они не были привязаны. Тогда я перевернулся на бок и очень осторожно сел, стараясь не опираться на больные руки. А вот на задницу не давить никак не получалось. Под меня словно пяток ежей подложили – и ощущалась жопа бугристой, будто ежи эти под кожу вросли.

Башка среагировала на передвижение в пространстве привычным уже образом: меня закрутило на карусели, где вместо белых лошадок были больничные кровати, а вместо радостных детишек – спящие пациенты. Я старался сидеть неподвижно, и постепенно вращение замедлилось. Я различил Розочку прямо перед собой: привязанного жгутами к койке, бледного и дышащего так бесшумно и редко, что он смахивал на не слишком свежий труп.

«Наверное, сейчас ночь, - решил я. – За окнами темно. И за пределами палаты тихо. Только визжит кто-то вдалеке. Но тут все время кто-нибудь визжит. Интересно, а где Т-34, Чип и Дейл?»

У меня мелькнула безумная мысль: сбежать! Перелезть через полу-дверь, найти выход и дать деру. Может, санитары тоже дрыхнут где-нибудь. Должны же они хоть когда-то отдыхать? А охранник... Я смутно помнил чоповца, который встретил меня с Кикиборгом у входа в больницу. Вдруг тоже давит на массу в каком-нибудь закутке? Вот только как же быть с Розочкой? Даже если мне удастся его разбудить, развязать я его точно не смогу – только не такими руками. Мало того, что они опухли и болят, так еще и трясутся, как у Мерлина. Да и идти Колян навряд ли смог бы. Я даже не знаю, сам-то смогу?

Из коридора раздался веселый свист и шаги, звуки быстро приближались. Я раздумывал: лечь мне или остаться сидеть? Если лягу, то не уверен, что снова смогу подняться. Если останусь, как есть, не впендюрят ли мне еще укольчик, чтобы и дальше слюни в подушку пускал и никого не беспокоил?

Дверь открылась и в палату зашел бодрый, как первый луч солнца, Дейл. В руках – лоток с градусниками, под мышкой – стопка коричневого тряпья.

- О! Восстание живых мертвецов, дубль один! Ну, доброе тебе утро.

- Доброе, - пробормотал я.

Санитар скинул шмот в ногах моей койки и принялся будить других пациентов. Не взирая на ворчание, кашель и маты, Дейл открыл форточку и впустил внутрь струю свежего холодного воздуха.

- Просыпаемся, товарищи психи. Температурку мерим! Белоус, опять облевал тут мне все! Сам мыть будешь, как прочухаешься.

Под мышку мне воткнулась стеклянная палочка. Розочка получил такую же, но у него даже ресницы не дрогнули. Я понял, что эту процедуру проделывали с пациентами каждое утро, просто я был в настолько глубоком ауте, что градусник могли бы мне в жопу запихать и там оставить – я бы не заметил разницы.

Вшивый с термометром под мышкой снимал что-то с головы себе в горсть и тихо бормотал: «Пятьдесят одна, пятьдесят две, пятьдесят три...» Поголовье скота, что ли, учитывал? Вдруг он забеспокоился, встал в тапки и начал перетряхивать кровать, приговаривая: «Двести восемьдесят первая. Где двести восемьдесят первая?» Скотинка, очевидно, не находилась, и мужик обратил ищущий взор на соседей по палате.

- Братцы, двести восемьдесят первую никто не видел? Пропала двести восемьдесят первая!

Паша, колготки которого оттопыривал утренний стояк, ткнул в меня пальцем:

- Да она на шпану детдомовскую, небось, переползла. Ворует он у тебя чакру, Леха, вошек твоих переманивает.

Леха засопел зло и протянул ко мне грязные скрюченные пальцы:

- А ну отдавай мою чакру!

У меня тут же макушка зачесалась. Вполне возможно, это была двести восемьдесят первая. Я бы с удовольствием с ней расстался, но вот скальп как-то хотелось сохранить при себе.

Дейл заметил признаки зарождающегося беспорядка и бесшумно вырос за спиной вшивого.

- Эй, Леха, а это что такое? – Он ущипнул психа между лопатками.

Мужик вертанулся на месте, просияв счастливой улыбкой:

- Поймал?

- Вон, вон она! – Санитар замахал руками. – Под твою кровать по полу побежала!

Леха хлопнулся на четвереньки и ринулся в погоню.

Дейл невозмутимо выудил у меня из-под мышки термометр, глянул коротко на ртутный столбик и встряхнул.

– Для зомби слишком горячий. А что сидим-то? Прошу пожаловать на гигиенические процедуры. – Он поклонился и махнул рукой в сторону выхода из палаты.

Я ушам своим не поверил. Мне дадут помыться? И сводят в туалет? Чем я заслужил такую роскошь?

Я торопился изо всех сил, боясь, что Дейл передумает. Но рука тянулась к спинке кровати, как в слоу моушен. Вставал на ноги я еще медленнее. Если бы не держался за койку, точно бы рухнул, потому что меня снова повело. Санитар помочь мне не спешил.

- Ну что же ты, Денис... Ты ведь Денис, да? – Ухмыльнулся он. - Бодрее давай, бодрее! А то горячую воду на лето отключат.

Я понял, что могу двигаться, если не отрывать ноги от пола, и пошаркал к двери с грацией девяностолетнего маразматика.

- Куда же ты, Денис? - Покачал головой Дейл, открыто развлекаясь. – Ты что, в таком виде собрался в коридор выйти? Знаешь, у нас тут контингент нервный. Давай не будем провоцировать панические атаки и психозы. Надень-ка, друг мой ситный, на себя что-нибудь. Например, пижаму.

Вменяемые соседи по палате к этому времени уже окончательно проснулись и присоединились к шоу, хихикая и отпуская шуточки на мой счет. Еще бы! Перед ними стоял едва пришедший в себя, обдолбанный, фиг знает, чем, подросток, после многодневного голодания похожий на скелет в великоватой майке и памперсе. Чем не предмет для веселья?

До меня дошло, что те самые коричневые тряпки на краю койки – это больничная пижама, такая же, как у остальных. В темпе галлюцинирующей улитки я натянул на себя пижамную куртку и попробовал ее застегнуть. Всплеск веселья вокруг подсказал, что я что-то делаю неправильно. Я внимательно рассмотрел результат своих усилий. Точно! Застегнуто косо, вот почему у меня снизу осталось две лишних петли. Я так устал от возни с пуговицами, что плюнул на все и взялся за штаны: тут хотя бы просто резинка!

Стоп. Мне выдали еще полотенце и трусы. Но они на памперс точно не налезут. От задачи повышенной сложности мозг начал кипеть, к горлу подступила тошнота. Захотелось снова лечь и просто уснуть, но вместо этого я осторожно сел на кровать и стал просовывать ногу в штанину.

Не знаю, сколько времени заняло у меня одевание, но, когда я наконец был готов к выходу в свет, вся палата просто билась в конвульсиях: штаны я натянул задом наперед. Из соображений безопасности зеркал в психушке не держали, но по ощущениям выглядел я, как самый заправский псих: патлы дыбом, взгляд кататоника, тряпки сидят сикось-накось и задом наперед. К груди прижаты трусы с полотенцем, туалетная бумага и зубная щетка, которую Дейл вытащил из какого-то шкафа в коридоре.

Я думал, санитар проводит меня до уборной и останется за дверью. Не тут-то было! Этот изврат вперся в сортир вместе со мной. На мои вялые возражения Дейл заявил: «Палата у нас наблюдательная, вот я и наблюдаю, работа у меня такая. И вообще, друг мой ситный, наслаждайся покоем, пока можешь. На общем режиме один сортир на шестьдесят человек, он же курилка, так что там будешь срать минимум при десяти свидетелях, а не при одном». 

Тогда я спросил, пойдет ли Дейл и в душ вместе со мной. Он поблагодарил за приглашение, но отказался. Не потому, что уважал мою приватность, а потому, что банный день тут был в четверг. А сегодня, как я узнал, еще только вторник.

В общем, помылся я кое-как под краном с холодной водой. Горячий там тоже был, но мои тщетные попытки выжать из него хотя бы пару капель здорово развеселили Дейла.

- Я же говорил, бодрей надо было шевелить помидорами, - ржал он. – Уже на лето все перекрыли.

Надо сказать, ледяная жидкость меня весьма взбодрила – особенно в сочетании со стоящей в уборной ядреной вонью, так что закончил я «гигиенические процедуры» в рекордные сроки – Дейл успел всего две сижки скурить.

- Какие же вы, пидары, все чистюли, - прокомментировал он мои попытки пригладить волосы с помощью мокрой ладони.

Пальцы застряли где-то на шее. Я смотрел на него и думал о том, что он знает, и почему это сказал. Я был еще слишком заторможен, чтобы действовать, но это не мешало мне представить санитара с полотенцем, затянутым вокруг кадыкастого горла, и путь на свободу мимо мертвого тела.

- Ладно-ладно, - нервно хихикнул Дейл и миролюбиво поднял ладони. – Это комплимент был, если что. Вот к доктору придешь, пусть он разбирается, с чем тебя едят. Пошли, Антон Михалыч тебя ждет уже.

И он действительно повел меня к врачу. Я шел все еще медленно, шаркая тапочками, но довольно уверенно. «Доктор, это хорошо, - думал я. – Он меня осмотрит, поймет, что я здоров, и выпишет». Конечно, Король рассказывал о психушке совсем другое. Он говорил, что у Канцлера договор с дуркой. Что психиатрам выгодно держать тут детдомовцев – ведь за каждого пациента они получают бабки от государства. Что мы для них – просто бизнес. Товар, который нужно мариновать подольше. Но мне очень хотелось надеяться. Надеяться на то, что со мной будет по-другому.

На столе в кабинете врача стояла такая фигня с шариками, которые все время ходят туда-сюда, как вечный двигатель. Наверное, этот Антон Михалыч использовал ее, чтобы гипнотизировать пациентов. На всякий случай я решил специально на шарики не смотреть и уставился вместо этого на тщедушного мужичка в кресле. Он был далеко не молод, лысоват, очкаст, а по признаку ушастости мог бы стать кандидатом на отцовство Лопасти. Под длинным острым носом топорщились седые усы, а глазки за толстыми стеклами буравили меня с остротой алмазного сверла. Они так и говорили: «Может, ты и думаешь, что здоров, друг мой ситный, но мне-то лучше знать! Поверь моей научной степени и сорокалетнему опыту на ниве психиатрии».

Я скис и почти рухнул на предложенный мне стул.

- Ну, Денис, как мы себя чувствуем? – Улыбнулся врач профессионально-устало и сложил ладони домиком.

- Плохо. – Признался я. – У меня живот болит.

Он, и правда, болел. Я думал, станет легче, как в туалет схожу, но у меня ничего не получилось: то ли из-за Дейла этого гребаного, то ли потому, что жопа испуганно сжалась при виде дыры, которая была тут у них в полу вместо унитаза.

- Живот болит, - повторил врач и пометил что-то в лежащих перед ним бумажках. – А когда у тебя стул был в последний раз?

- А фиг знает. – И я рассказал про памперсы, жгуты и показал шишки от уколов на обеих руках. - Еще потею. Меня тошнит. Голова кружится. Руки трясутся. Двигаюсь, как игрушечный робот, у которого вот-вот сдохнет батарейка. Симптомов достаточно?

Усатый встал, обошел вокруг стола. Задрал мне рукава и пощупал красно-синие блямбы чуть повыше локтей – у меня аж пальцы от боли скрючило.

- Ты не хотел на укол идти по поступлении. А потом пытался наглотаться таблеток.

Вот суки, Чип и Дейл! Слили меня главному по болоту!

Я стал объяснять про таблетки, борясь с заплетающимся языком, который за мыслями никак не поспевал. Врач слушал, присев на край стола и не сводя с меня своих рентгеновских глаз.

- Как ты сам считаешь, - спросил меня он, когда я окончательно запутался в буквах, - почему ты здесь?

- Воспа гавном облил. – Я старался экономить речевые усилия.

- То есть ты словесно оскорбил воспитателя? – Уточнил доктор. – А в твоей характеристике из детдома написано, что ты агрессивен, склонен к рукоприкладству и избил сотрудника ведром.

Ясно, бля, теперь чего они мне сразу укольчик и к койке примотали! Ну, Канцлер, ну, гадина!

- Я не избил. Я из ведра облил. – И я принялся коряво объяснять, как вышло, что Кикиборг принял ароматный душ.

По мере моего рассказа кустистые брови врача лезли все выше и выше на лоб, пока не поднялись над оправой роговых очков. Когда я закончил, Антон Михалыч пригладил беглянок и погнал меня на весы. Потом померил давление – у меня снова пальцы скрючило, – заставил пописать в пластиковый стаканчик и объявил:

- Переведу тебя пока на общий режим. Будешь следовать распорядку дня и выполнять предписания, выпишу через пару дней.

- Спа... спасибо! – Пробормотал я, не веря своим ушам.

Все? Так просто? Док поверил мне, а не роману в трех томах, который Канцлер про меня сочинила? Это я такой убедительный, или просто у Антона Михалыча сегодня настроение с утра хорошее? И тут я вспомнил кое-о-чем.

- А Розочка? То есть Коля Демидов. Он со мной лежит. Лежал... Мы из одного детдома.

- При чем тут Демидов? – Усатый захлопнул пухлую папку, будто показывая, что разговор окончен.

- Ну, он там... - Я запутался в словах. – Он же тоже ничего не сделал! Он просто песню написал.

- С Демидовым совсем другая картина. У него целый букет эмоционально-поведенческих расстройств. Жаль, что он попал к нам так поздно.

Врач встал, прошел мимо меня и распахнул дверь.

- Кирилл, - обратился он к Дейлу, терпеливо поджидавшему меня в коридоре, - Малышев переводится на общий режим. Покажи ему новую палату.

Я прошаркал на выход в полном ахуе. Если у Розочки букет, то у меня тогда куст должен быть. Сиреневый. Почему же выписывают меня, а не его?!