1. Денис. Монстры, и где они обитают

«Чудовище рабства с дерьмом на лапах

Свиньёй фарфоровой разобьётся,

Когда хоть кто-то, пусть даже один

Устанет от скованной души боли

Свобода, скрученная в серпантин,

Вытянется струною воли,

И пусть это будет всего лишь шаг

Выпрямленного гордостью тела

Ненависть, скомканная в кулак

К себе самому без предела»

Дельфин. Рэп

Когда я еще ходил к психологу, он рассказывал, что его ученые коллеги как-то решили провести эксперимент на подростках. Неделю испытуемые должны были жить в одиночестве, лишенные компьютера, телевизора и какого-либо общения. Они могли находиться в комнате, где в их распоряжении были книги, музыка, карандаши – в общем, всякие не виртуальные средства, чтобы себя занять. Разрешалось испытуемым также выходить на улицу и гулять, не вступая в контакт с окружающими.

Короче, фишка в том, из всей группы до конца недели выдержали только двое. Девчонка, и так проводившая все свободное время с книжками, и пацан, который наматывал по городу круги на автобусе с любимой музыкой в ушах. Все остальные сошли с дистанции раньше срока и потом описывали эксперимент как мучительный, подавляющий и даже бесчеловечный.

Орать с этих долбоящеров можно, да? На самом деле, то, что подтвердил эксперимент психологов, не смешно. Человеку очень тяжело оставаться наедине с самим собой. Большинство из нас к этому неспособны. Именно поэтому одиночное заключение – одно из самых жестоких наказаний. Оно может сломать любого. Оно почти сломало меня за четыре дня.

Когда вокруг – постоянно – четыре глухих стены и темнота, у человека остается только один путь, внутрь себя. Но на этом пути меня поджидали монстры.

Там, внутри, у меня был свой собственный подвал с самой дальней и глухой камерой, запертой на огромный висячий замок. Куда бы я ни шел, какую бы дверь ни хотел открыть – ту, что вела к Нику, Асе, Киту, в будущее или во время ДО Яна – коридор изворачивался змеей, и мне приходилось идти мимо камеры с чудовищами. И каждый раз они чуяли мой запах и кидались на дверь, колотясь в нее, царапая когтями, вгрызаясь зубами, воя и хохоча. И каждый раз дверь подавалась под ударами тяжелых чешуйчатых тел – совсем немного, но подавалась.

Я знал, что в один ужасный момент, который непременно настанет, монстры сломают замок и вырвутся на свободу. И тогда они растерзают меня, насытятся розовой плотью моего мозга, поглотят мой разум, и спасения от них не будет. Потому что даже Ник, Ася и Кит превратятся в кровожадных чудовищ, готовых рвать меня клыками вместе с остальными.

Моя гибель будет окончательной, физической и бесповоротной. Ведь психолог сказал мне, что человеческий мозг не видит разницы между фантазией и реальностью. Он реагирует одинаково на то, что происходит в нашем воображении, и на то, что случается в действительности. Сознание определяет бытие.

Когда Кикиборг наконец пришел за мной, я подумал, что вот оно, началось. Один из монстров помельче прорвался через дверь. Даже взгляд у него был соответствующий. Он говорил: все, что ты пережил в своей воняющей испражнениями дыре, ничто, по сравнению с тем, что тебя ожидает. Добро пожаловать на новый круг ада, Денис Малышев.

Я встал на автомате, взял переполненное ведро и пошел за воспом. Странно, но на этот раз коридор не вел мимо камеры с чудовищами. Мы поднялись по лестнице и вышли на свет. Глаза болели и слезились – я слишком долго просидел в почти полной тьме. Но вскоре я смог различить лица вокруг. И тогда понял все.

Они знали. Все в Дурдоме знали правду обо мне. Никто больше не встречал меня, как героя. С вершины я упал в самую глубокую и грязную яму, которую только можно себе представить. Я барахтался там со своим ведром, а те, кто раньше восхищенно расступался передо мной, теперь готов был затоптать меня ногами.

В меня плевали, смеялись и выкрикивали в лицо оскорбления, из которых «пидарас» было самым невинным, мне пытались подставить подножку. Казалось, если бы не Кикиборг, шедший за мной следом, они набросились бы на меня и разорвали живьем – дети, превратившиеся в монстров.

Я пытался убедить себя в том, что, на самом деле, еще сижу под замком. И все это происходит только у меня в голове. А потом мне в лицо прилетела тряпка. Грязная, мокрая половая тряпка, и я не успел уклониться, потому что увидел ее в последний момент. В глаза попали брызги, их обожгло - в воду тут добавляли хлорку. Я почти ослеп, а Кикиборг все толкал меня в спину. И тогда вдруг кто-то ухватил меня за руку – ту, которой я нес ведро. И потянул вперед.

Я кое-как протер глаза свободной рукой – и увидел Тлю. Его бледная мордочка заострилась, льняные хохлы воинственно торчали, губы сжались в непреклонную линию. Маленькие пальцы вцепились в вонючую ручку рядом с моими, глаза смотрели вперед, будто видели – далеко-далеко – трудно различимую, но важную цель, до которой он во что бы то ни стало решил дойти. Вместе со мной.

И тогда я понял – это реально. Потому что в самой дикой своей фантазии я не смог бы представить, что Тля встанет вот так рядом со мной – измазанным собственным дерьмом, оплеванным и униженным. Говорят, братьями становятся, смешав кровь. Мы смешали дерьмо и слезы, но почему-то мне кажется, это самый крепкий замес.

- Ба-ба-брось его, Иванов! – Прорезался из-за моего плеча Кикиборг. – Отойди, я сказал!

Тля даже ухом не повел. Пер себе ведро и меня вместе с ним, потому что и лица, и стены передо мной вдруг пошли каруселью – с голодухи, наверное.

- Я сказал, ба-ба-брось! – Кикиборг схватил малька свободной от эспандера рукой, сдавил хрупкое плечо.

Тля вскрикнул, но не разжал пальцы.

- Сам напросился, - коротко выдохнул восп и взмахнул утяжеленной эспандером рукой.

Мелкий скорчился, беззвучно приоткрыв рот. Рука безвольно соскользнула в ведра. Одним движением Кикиборг отшвырнул Тлю к стене. Пацан врезался в бетон и сполз на пол тряпичной куклой.

- Что встал? – Кикиборг уставился на меня пустыми глазами робота. – Па-па-пашел!

Я качнул ведро, подхватил его снизу. Дерьмо, смешанное с мочой, коричневой дугой прочертило воздух и ударило воспа прямо в морду. Вокруг завизжали – брызги разлетелись далеко.

Наверное, мне надо было удрать – пока Кикиборг отплевывался и протирал зенки. Хотя куда в Дурдоме денешься? Вместо этого я склонился над Тлей, которого, к счастью, мой «бодрящий душ» не задел.

- Ты как, братишка?

- Нормально... вроде... – прокряхтел Тля, держась за живот, и вдруг хихикнул.

Повсюду набирал силу смех. Я обернулся. Да, не каждый день увидишь в Дурдоме воспа, с ног до головы измазанного тем, во что воспы обычно макали нас. Выглядел Кикиборг цвета хаки, скажем так, эпично.

- Жаль, День Защитника Отечества уже прошел. – Сказал я. – А то бы вы, Борис Кириллович, очень оттенком подошли. Таким за-за-защитным.

Я по его глазам увидел, что мне пиздец, прежде, чем восп на меня бросился. Когда на этаж прибыло подкрепление в лице титанов и Цацы, Кикиборг мыл мною пол: вернее, сидел на мне сверху и возил лицом по далеко растекшейся луже. Выглядели мы оба одинаково непривлекательно, так что свежие силы не решались к нам подступиться ближе, чем на пару метров.

- Циациана Ашотовна, - проскрежетал Кикиборг, - давай ка-ка-коли гавнюка! А то я за себя не ру-ру-ручаюсь.

- Бульк! – Сказал я, решая, сблевать мне или лучше не стоит, чтобы не увеличивать глубину водоема, в котором меня топили.

- Бульк-бульк-бульк, - прошлепали мимо меня уже не белые тапочки Цацы, и в бедро вонзилась гадюкой игла.

Я взвыл. Меня выгнуло так, что я чуть Кикиборга с себя не скинул: иголка глубоко в мышце была щекоткой по сравнению с болью от той дряни, которую Цаца через нее впрыснула. Минуту я дергался, хотя на мне лежало уже трое: восп, медичка и Сало. А потом я потерял контакт со своим телом.

Нет, я не вырубился. Сознание оставалось ясным, я так же четко чувствовал жжение в месте укола – в бедро будто раскаленное сверло всадили - и боль в заломленной за спину руке. Но тело – конечности, мышцы – отказывалось мне повиноваться. Я чувствовал себя камнем на морском берегу: волны набегают на него и ускользают обратно, по нему скачет чайка, на него задирает лапу собака, под него копает лопаткой ребенок, а он лежит себе и лежит, слишком тяжелый, чтобы издать хотя бы звук.

Теперь я понял, какого укола так боялся Тля. Раньше я уже имел дело с химией. Но «витаминки», которые давали мне по приказу Яна, разгоняли, заставляли тебя жить быстрее, а мир вокруг двигаться медленнее. Пока шел приход, ты казался себе бессмертным и непобедимым, ты был способен на все, энергия била через край, и Ян точно знал, куда ее направить. Эта болючая хрень, которой лечили неугодных в Дурдоме, просто расщепляла тебя на молекулы. Мир несся куда-то, размазываясь на цветные полосы, как картинка в дешевом цифровом фотике, стоит его потрясти. А ты... ты в лучшем случае охренительно медленно тек.

Меня соскребли с пола и куда-то поволокли. Кажется, я даже не мог держать закрытым рот. Голос Цацы причитал:

- Ему лищать нада... А как я его палащу? Такой грязный... Нильзя такой грязный... У миня стирильна всё.

Кикиборг лаял зло, звуки свистели мимо ушей, залетая в них клочками:

- Па-па-помоем... Титов, Парфенова возьми, еще кого... Па-па-потом переоденете...

И вот я уже в душевой. Хлопает дверь. Пол бросается мне навстречу, он очень твердый, холодный и немного скользкий. Я успеваю подумать о том, что все-таки не парализован: ведь тогда я бы не чувствовал боли от удара об плитку. Я бы вообще ничего не чувствовал.

Я вижу кафель пола, бурый, как засохшая кровь, и кусочек грязно-голубой стены. Ее заслоняют ноги – три пары. В отличие от меня, на них штаны и тапочки.

«У меня тоже были тапочки», - вспомнил я. Я смотрю на свои голые ноги. Наверное, шлепки слетели, пока меня волокли до ванной.

- Труселя... надо снять... - говорит Сало.

На уши мне будто установили фильтр: какие-то слова пропускает, а какие-то – нет.

- Сам... Возись в дерьме... - это Утенок.

- Помыть сначала... - это Титан.

Я слышу знакомый звук, троекратно повторенный. Такой бывает, когда расстегивают молнию. А потом в меня ударяют горячие струи. В бок, в грудь. Кто-то особенно меткий ссыт на лицо. Я зажмуриваюсь – это у меня получается. Жидкость бежит по губам, от кафельных стен эхом отдается смех. Будто хохочут не трое, а весь Дурдом. Сами стены хохочут.

Кто-то все-таки включает душ. Раскаленные струи бьют прямо по бедру с болезненной опухлостью на месте укола. Я кричу, кричу изо всех сил, но из горла не вылетает ни звука. Я не могу пошевелиться, хотя вода затекает мне в нос и в рот. Я варюсь живьем, тону и молчу.

Когда-то давно я увлекался приключениями и фантастикой, как многие мальчишки. Мне попался в руки один рассказ, который я помню до сих пор. Герой там попадает в какой-то странный лабиринт, из которого нет выхода, и в этом месте с ним происходят страшные и мучительные превращения. Наконец, он становится просто кубом или шаром – в общем, комком биомассы. Но его сознание полностью сохраняется: он может, как прежде, испытывать боль, ужас, отчаяние. Но он больше не имеет возможности выразить эти чувства. Потому, что у него нет рта, чтобы кричать.

Сейчас, лежа под хлещущими сверху струями, сначала обжигающими, а теперь ледяными, я чувствовал себя комком сознательной биомассы. Рот-то у меня, может, и был, но кричать – кричать я не мог. Я едва мог дышать, из последних сил стараясь не захлебнуться.

Кто-то вылил на меня полбутылки шампуня, прямо на голову. Все мгновенно покрылось пеной. Я закрыл глаза, но что-то попало туда, что-то в рот, я моргал и пускал пузыри, и смеху не было конца.

Наконец пену смыло, воду выключили.

- Чистый, - сказал Сало.

Его ноги прошлепали по воде ближе. Пинком он перевернул меня на живот. С меня стали стягивать мокрые трусы.

Очень жаль, что меня действительно не парализовало. Потому что тогда, я бы не чувствовал прикосновений. Я бы вообще ничего не чувствовал. Еще лучше, если бы у меня также отказали зрение и слух. Я был бы абсолютно счастлив, если бы немедленно умер.

Кикиборг, который отдал титанам приказ, понимал, что оставляет меня, беспомощного, в их абсолютной власти? Он сделал это намеренно, со злым умыслом, или по халатности, по привычке? А медичка? Она просто не хотела пачкать свой белый халат и потому предпочла, чтобы испачкались другие?

- Денис! Денис!

- Грабли убрал...

- Съебались отсюда, суки!

Вокруг меня вырос лес ног. Я узнал Лопасть по дыркам на спортивках, а Тухлого – по пальцам, торчащим из носков. Короля – по голосу, а Мерлина по Вороне, которая орала у меня над головой. Еще где-то пищал Тля, но его мне совсем не было видно.

Вес Сала с меня исчез, но стыд остался. Я валялся перед друзьями голой жопой вверх и даже лицо спрятать не мог. Я не знал, что еще они увидели, знал только, что успели пацаны вовремя. И с Тлей мы теперь были квиты. Хотя, какие счеты могут быть между братьями?