11. Мерлин. Страшная сила

«Кошка поймала птицу. Замучила, заиграла,

искалечила, почти убила, прижала к сердцу мягкой,

без когтей лапкой и вылизывает.

Этот мир полон любви».

Макс Фрай

Мать – это святое. Кто будет с этим спорить, есть такой дурак? Ставь лайк, если любишь маму. 

Для дурдомовцев мама свята вдвойне. Даже если эта мама квасит, не просыхая; ширяется, ложится под первого попавшегося самца, морит голодом своих отпрысков, бьет их лютым боем и, утомившись, сдает их на попечение государству, чтобы потом – быть может – навестить раз в год, если вспомнит, когда у очередного номера день рождения. А этот самый номер вобьет зубы в глотку любому, кто о его матери плохое слово скажет. И когда выйдет из Дурдома и получит по совершеннолетию скопившиеся алименты, отгрохает маме памятник на могилку – вот же, болезная, не дождалась.

Нам легко любить. Мы любим не конкретного человека, которого едва знаем, а образ, сотканный из отрывочных воспоминаний: прикосновение руки, запах, тепло, ритм укачивания, звук голоса. Эта любовь вросла так глубоко в нас, что ее можно вырвать только вместе с сердцем. Любовь для нас – это боль. Потому что, как мы ни стараемся забыть все плохое, всегда остается вечный вопрос: почему?

Боль проста и понятна. Боль успокаивает. Она – как раковая опухоль в груди, которая всегда там, потому что дала метастазы в кости и кровь. Мы ищем боли, когда мы ищем любви. Мы ищем любви, когда мы ищем боли.

Мать – это святое. Мы можем убить за свою мать, за свою безусловную, больную любовь, которая у окружающих вызывает только жалость. Но ведь это все, что у нас есть. Это все.

Когда Зю назвала маму Милана портовой проституткой, погиб, к счастью, только Фунтик – морской свин из живого уголка, старый, белый с рыжим моноклем вокруг глаза. Раненых было двое: сама Зю, которой Милан прокусил палец, и Бяка из средней группы, дежурившая в тот день по уголку – ей разрезало руку осколком террариума. Помимо Фунтикова дома и самого Фунтика, материальные потери включали: совсем новый шкаф в игровой, лишившийся полок и одной дверцы; ковер, залитый кровищей Бяки и засыпанный землей из разбитых цветочных горшков; декоративные растения, потоптанные ногами Милана и смешанные с паззлами, деталями конструктора и прочими мелкими игрушками, составлявшими содержимое шкафа.

Над апокалиптической картиной, представшей моим глазам, когда я, Король и остальные примчались на безумные вопли и грохот, витал едкий запашок мочи. Напоследок Милан обоссал игрушечное ассорти на ковре, выразив свое глубокое и абсолютное презрение к Зю и породившему ее Дурдому.

К тому времени, как мы, рыцари Артура, нарисовались на втором этаже, весь коридор на подходе к игровой был уже забит встревоженными обитателями. Со слов потрясенных очевидцев я быстро сложил картину происшедшего.

Милан, он же Сережка Харлачов, восьми лет отроду, диагноз СДВГ, сидел себе в живом уголке и игрался с Фунтиком. Бяка, она же Амина Биякаева из средней группы, на правах дежурной велела Милану сдриснуть из уголка, потому что ей надо было почистить террариум. Милан непечатно послал Бяку в мир биологии. В игровой присутствовали дети из младшей группы, а также надзиравшая за ними Зю. Воспитка призвала Милана к порядку и велела извиниться перед дежурной. Милан отказался и послал в короткое сексуальное путешествие уже воспитку. Та сгребла Харлачова за первое, что под руку пришлось, и прибегла к одному из основных педагогических методов Дурдома: словесному оскорблению.

Когда Харлачову стало известно, чем именно занимается его мама в Милане и с кем, он укусил Зю, вырвался из ее кровоточащих рук и принялся с воплями крушить все вокруг. Свидетели не могли с уверенностью сказать, стал ли Фунтик случайной жертвой ярости берсерка, или его кончина была преднамеренной. Все, однако, сходились на том, что в один прекрасный момент из урагана «Милан» вылетело упитанное бело-рыжее тельце, ракетой земля-воздух пронеслось через игровую и врезалось в фотографию в рамке, висевшую на стене: Канцлер в окружении натужно улыбающихся воспитанников. Стекло разбилось, морской свин тоже – увы, насмерть. Самое удивительное, что фотка осталась висеть на стене: умытая свиной кровью рожа Канцлера неодобрительно покачивалась.

Бушевать юному мстителю осталось недолго. На подмогу раненой Зю подоспели Кикиборг с титанами. Плюющегося и орущего Милана скрутили и поволокли прочь. Полуобморочную Бяку увела в медблок Цаца.

- Что тут за стихийный ми-ми-митинг? – Замахал конечностями Кикиборг. – А ну, разошлись! На самоподготовку шагом арш!

Коридор начал быстро пустеть, гул голосов и шарканье подошв по линолеуму стихли, так что стали слышны полузадушенные вопли, идущие со стороны спальни мальчиков.

- Что там происходит? – Насторожился Андерсен.

- Атас! – Робко вякнула у меня из-за пазухи Ворона, смущенная шумом и людскими массами.

Я пожал плечами:

- Сила действия равна силе противодействия.

Интурист непонимающе лупал на меня глазами.

- Да пиздят его там, чо, - шмыгнул носом Лопасть. В последнее время от него здорово пованивало бензином, но он утверждал, что это из-за вредной работы: Король его на заправку калымить пристроил. – Давай, двигай на сампо, а то Кикиборг нам двинет.

Андерсен не шевельнулся:

- Их там трое шкафов дубовых на одного малька. Сало – вообще вдохновенный садист. Они же Милана этого измордуют в ноль.

- Да хоть в пердоль! – Тухлый направился к лестнице вслед за Лопастью. – Малек заслужил. Нефиг было выкобениваться.

В конце коридора распахнулась дверь, выпуская на волю отчаянный вой страдальца и Утенка, поплывшего в туалет с вафельным полотенцем на перевес. Андерсен сделал стойку. Король положил руку ему на плечо:

- Пойдем, Денис. Мы все равно ничем помочь не сможем. Ты же понимаешь: они это делают по указке воспов. Встрянешь – и снова в карцер загремишь.

Дверь уборной открылась, и Утенок проследовал обратным курсом, скручивая мокрое полотенце. Андерсен сбросил ладонь Артура. Его потряхивало, глаза стали совсем былые. Плохой признак, очень плохой.

- Мелкий такого не заслужил. Никто не заслужил. Как вы вообще можете смотреть на это? Смотреть, и ничего не делать?!

- Слышь, друг, чо ты вообще загоняешься? – Тухлый вернулся с полдороги, поняв, что за ним никто не идет. – Титаны так каждую ночь с мальками развлекаются. Нагамаются в МК и лезут вниз приемы отрабатывать. Чот я не видел, чтобы ты особо кипишился по этому поводу.

На Андерсена было больно смотреть. Он напоминал ребенка, который взял с тарелки красивый пряник, а под ним – таракан.

- Н-но, - заикаясь, выдавил он, - я думал, они к девчонкам в крыло ходят.

- Телок они тоже не забывают, - ухмыльнулся Тухлый, - но мальков-то строить прикольней. Разве тебе брательник твой ничего не рассказывал?

- Рассказывал, но... – Андерсен потер шрам на под короткой щетиной волос, - я думал, титаны только над ним издевались. Теперь это кончилось и...

- Они себе другого малька нашли. Или других, - перебил я. – Слушай, Денис, мы в этом не участвуем. Нас пытались заставить, но не смогли. У нас руки чистые, и у тебя – тоже. Чего тебе еще надо?

Тут до нас донесся еще один, приглушенный дверью, вопль. Наверное, Милан как-то выплюнул дубовые носки, которые забили ему в глотку.

- Атас! – Ворона взобралась мне на плечо и ущипнула шляпу.

Андерсен молча развернулся и целеустремленно попер в сторону младшей группы. Король дернул на перехват.

- Да хрен с ним, Артур! – Не выдержал Розочка. – Пусть вломят ему пару раз. Воспы интуриста все равно не тронут. Его спонсор крышует. А ты снова подставишься.

Андерсен тормознул, развернулся на сто восемьдесят градусов и вдруг оказался нос к носу с Королем. Вернее, из-за разницы в росте его носяра уперся Артуру в грудь.

- Почему это меня не тронут? – Интурист задрал голову, чтобы увидеть глаза Короля. – И кто меня крышует? – Он перевел взгляд на Розочку.

- Вот только не надо тут ветошью прикидываться! – Коляна понесло. – Все знают, откуда новая техника у нас на этаже и библиотеке. Думаешь, если б не щедрый папочка, Канцлер бы стала тебя по шерстке гладить?!

У Андерсена сегодня определенно был день открытий. Об этом говорила его потрясенная физиономия: как будто это не Канцлеру по фотке, а ему в табло свин прилетел.

- Не, - Денис тряхнул головой, сжимая и разжимая кулаки. – Этого быть не может. Ник бы не стал... Да и откуда у него?... Он же просто студент!

- А хрен знает, может, в Дании у вас даже студенты – миллионеры. Или этот твой Ник банк обнес. - Не унимался Розочка. – Только пока он золотые яйца несет, ты у Канцлера на особом положении.

Тут Андерсена и вовсе перекосило. Морда у него стала, как в тот день, когда он башкой об тумбочку колотился. Король-то этого не видел, но что-то почувствовал, наверное, потому что одним движением Дениса сгреб и к стенке прижал. Тот давай биться, но Тухлый с Розочкой уже подскочили, навалились скопом.

В общем, пока пацаны Андерсена по стенке размазывали, дверь ниже по коридору снова распахнулась, выпуская карательный отряд.

- Сатана! – Рявкнула Ворона и угрожающе распушила перья.

Я погладил ее, успокаивая.

Троица прошествовала мимо нас с довольными мордами: свой долг они выполнили на пять с плюсом. Титан глянул лениво на возню с борцом за справедливость, и тот мгновенно утих – сообразил, что опоздал. В воздухе пахнуло озоном: между Андерсеном и главарем бандерлогов как разряд электрический проскочил, хотя они всего-то глазами встретились.

Пацаны подождали, пока титаны свернут к лестнице, и ослабили хватку. Денис отлип от стены, встряхнулся и, ни на кого не глядя, потопал туда, куда стремился с самого начала – к спальне мальков. Больше ему никто не мешал. Мы молча смотрели, как он открыл дверь, как кто-то внутри испуганно взвизгнул, как Андерсен постоял на пороге, долго, слишком долго глядя на что-то, чего нам не было видно, но что мы могли представить себе во всех подробностях. Потом он осторожно прикрыл дверь, развернулся и быстро зашагал обратно. Король заступил ему дорогу – хотел что-то сказать. Но Андерсен обогнул его, будто Артур был колонной или статуей, и пошел дальше, к лестнице. Мгновение, и подошвы его резиновых тапочек заскрипели по ступенькам вверх.

Так вот, что я хотел сказать. Любовь - страшная сила. Казалось бы, что такого случилось? Сдохло животное из зооуголка, покусали воспитку, девчонка порезала руку, Милана выпороли «морковкой». Обычный день в Дурдоме. Но если бы не погиб Фунтик, Тля не открыл бы похоронное бюро, моя коллекция костей не пополнилась бы черепом морского свина, а я не произнес бы одного из самых жутких пророчеств в истории Дурдома. Если бы Бяка не повредила руку, Андерсен не смог бы помогать Горелой со стенгазетой на 23-е февраля и не пострадал бы из-за своего таланта. Если бы Милана не избили мокрым полотенцем, то... В общем, все пошло бы совершенно по-другому.

Этот мир полон любви. Она тлеет в каждом из нас, как бы глубоко мы ее ни прятали. Она пожирает нас изнутри, будто торфяной пожар. Пламени нет, виден только дым. И можно сколько угодно открывать окна и форточки, ставить вентиляторы и воздухоочистители. Дело не в дыме. Дело в огне.

Дурдом был готов вспыхнуть.