Глава 24. То, что моё

От лица Энтони.

Когда я попал тогда в подвал и увидел, что какой-то мужик подставляет скальпель к ее основанию волос, меня полностью переклинило. Я почти ничего не помню, что я сделал тогда, потому что я и так до того момента потерял контроль, а тут скорее мой разум поглотило безумие. 

Когда я увидел ее в том состоянии, всю в крови и почти не живую, я не знал, что мне делать. Да, мне нужно было только отключить того парня в маске и бежать к ней, но я не смог. 

А затем, когда я уже подошел к ней, меня вернуло в реальность. Я видел сломанную льдинку, умирающую. В груди у меня все сдавило. Это было слишком. Слишком даже для таких, как мы. Тем более — так поступать с девушкой. Да, я тоже не сахар, да, у меня есть скелеты в шкафу, которые ей еще не известны. Но я бы никогда так не поступил с ней, как этот Варгас и Риккардо. Она не заслуживает этого всего. 

Может, я почувствовал страх за нее. Может, мне было больно видеть ее такой. 

Лючио и Лоренцо, когда видели, как я отношу ее на руках с больной ключицей, даже, блять, у боссов чуть побледнело лицо, увидев ее в таком состоянии. 

На мне было столько крови, будто я купался. А когда она увидела меня в таком состоянии, ее глаза расширились. Она ждала нас, ждала каждый день. А я, блять, так поздно ее спас. 

Когда мы ехали в машине, и я дал ей сигарету, чтобы отвлекать ее от боли и от возможной смерти на моих руках, мою душу просто рвало. Она пыталась улыбаться даже после всего этого дерьма. Она даже после этой всей хуйни, которую пережила, осмелилась слать меня и материть. Может, ее и пытались изменить, сломать, но она осталась такой, какой была. 

Я смотрел на нее всю дорогу, и когда мы подъезжали уже почти к больнице, она стала откидывать голову назад и терять сознание. Я бил ее по щекам, давил на раны, чтобы она просыпалась от боли. Потому что терять сейчас я ее не собираюсь. Может, потому что я потеряю себя, если она умрет? 

Я вытащил ее из машины, будучи сам весь в крови, но плевать — это не моя кровь. 

На нас смотрели врачи в шоке. Мой человек крикнул им на испанском, чтобы они готовили совершенно все. Это, конечно, не мои врачи, которые были в Нью-Йорке, потому они сразу стали спрашивать, что случилось, и все в этом роде. Мне ничего не оставалось, потому по моей команде их всех держали на мушке. И тогда они без вопросов сразу стали брать ее на носилки. 

Она пролежала после всех процедур около двух дней без сознания. Ее вытащили с того света. Еще бы они ее не вытащили, потому что я наставлял пистолеты, чтобы они делали все возможное. Может, это и неправильно, потому что они не виноваты. Но нет. Меня это не волнует совершенно. Мне нужно, чтобы спасли то, что мое. Спасли ту, что моя. Льдинка. Моя. И ее будут спасать всегда, в каком состоянии она бы ни была. 

Все эти два дня я просидел в ее палате. Ждал, когда она очнется, чтобы потом сразу забрать в Нью-Йорк и лечить ее уже там. Я не собираюсь оставаться на вражеской территории. И да. Теперь семья Варгаса — полные враги, у нас развяжется война. Я приду по его душу и сделаю намного хуже всего того, что сделали с Льдинкой. Я буду пытать его хуже, чем Лео. Он будет истекать кровью, а я снова заливать, чтобы он жил, и снова начинать пытать. Я покажу ему девять кругов ада, что бывает с теми, кто трогает то, что принадлежит Скалли. 

Когда ее руки шевелились, я внимательно сразу смотрел на глаза, чтобы она их открыла. Чтобы, блять, посмотрела на меня с вызовом, как это делала всегда. Самое сейчас херовое — если она не посмотрит на меня с вызовом. Я убью всех тут. 

И вот уже где-то идет четвертый день, когда она не просыпается. Врачи говорят, что, скорее всего, кома, что восстанавливает силы. Но все херня, она просто спит. Я уверен, что она просто спит и не хочет открывать глаза, потому что боится снова очутиться в том подвале. 

Когда я думаю, что с ней там делали, меня пробирает мурашки. Не от страха, не от боли. А от гнетущей и разъедающей ярости. Я не могу сейчас ничего сделать. Потому что она еще, блять, не очнулась. Я не кину ее, пока она не откроет глаза. Не уйду, пока она не скажет мне, что я мудак. 

Мои люди уже начали поиски Варгаса и Риккардо. Лючио согласился на казнь, но сказал, что это сделает его семья. Я с гневом согласился. Плевать. Я буду наблюдать, как тот падонок умрет. 

Пятый день, как она не открывает глаза. По аппаратам у нее все хорошо. По анализам тоже. Нет никаких венерических заболеваний. Я проверил. Так же ей вкололи противозачаточное, потому что так нужно. Я попросил. Да, я, блять, потому что мне же еще с ней жить, наверное? 

Около ее палаты стоит трое моих людей: двое снаружи и один внутри со мной. Потому что все. Я не оставлю ее без присмотра. Надо будет — я херану ей жучок под кожу, чтобы отслеживать, где она и как она. Я стану гребаным опекуном. 

Ей в рот влили уксус. Видимо, чтобы она не проговорилась. Но, блять, она даже это выдержала. Да, у нее были травмы со связками и голосом, но это все врачи исправили. 

Чтобы моя ярость утихла, то мне приходилось стрелять в воздух. Я потратил около десяти магазинов. Мне не жалко.

От лица Виолетты 

Я услышала какой-то звук, такой раздражающий. Мое горло болело и засохло. Язык прилип к небу. Я умерла? Неужели я умерла? 

Я открыла глаза. Все было белым и воняло лекарствами. Я в больнице. Очень хорошо. Ненавижу больницы. 

Стоило мне открыть глаза, как лицо Энтони сразу же оказалось около моего. Его голубые глаза сканировали совершенно все. 

— Иди отсюда, — прохрипела я. 

Он улыбнулся и выдохнул. Псих, что ли? Хотя чего это я спрашиваю... 

— Хватит спать, — Энтони нахмурился. — Я ненавижу больницы. 

— Я тоже, — подтвердила я. — Так если не любишь, то почему тут? 

— Закрой рот, — цокнул он. 

— Пить хочу, — я облизнула губы. 

Энтони отошел, взял трубочку и бутылку, а затем подошел ко мне. Ой, какой заботливый попался. 

Я сделала глотки и почувствовала облегчение. Как же хорошо, но горло все еще болит. Я потрогала дрожащей рукой горло и поморщилась. 

— Что у меня с горлом? — прохрипела я и посмотрела на него. 

— Тебе залили уксус, — нахмурил брови Энтони. — Из тебя хотели сделать шашлык, Льдинка. 

Я посмеялась слабо. Энтони лишь улыбнулся и почесал затылок. 

— Вообще, я ждал, чтобы ты проснулась, и мы поехали в Нью-Йорк, — пробормотал он. — Ты себя как чувствуешь? 

— Как богиня, — я облизнула губы и потребовала еще воды. 

Затем, не знаю, сколько прошло, но Энтони пока что уходил. Я смотрела в потолок. Как же меня бесят эти больницы, я прям не могу. 

Стоило мне закрыть глаза, я сразу видела эту картинку в подвале. Я сразу открывала глаза, чтобы не видеть то, что пережила. Но сердце билось в ужасе. Господи, надеюсь, это пройдет скоро. И буду молиться, чтобы мне такое не снилось. Иначе я не выдержу всего этого дерьма и сойду с ума. Если уже не схожу. 

Когда Энтони вернулся, он уже был опрятный и чистенький. Мне интересно, как сейчас выгляжу я? Потому что я не чувствую половины тела. Наверное, мне вкололи обезболивающее, чтобы я не плакала. Спасибо. 

— Льдинка, — сказал Энтони, подходя ко мне ближе. — Мне нужно, чтобы ты мне рассказала, что было в подвале. Что было вообще за те дни. 

Я сжала губы и нахмурилась. Но мне нужно рассказать, чтобы Энтони понимал масштаб всего происходящего. Может, ему это так же нужно, чтобы следить за мной? Не думаю. 

Я рассказала Энтони совершенно все. Что было в подвале, как меня кормили, избивали, насиловали. Потом как меня скинули с моста связанную, и я выплыла. Затем что я видела в особняке Варгаса. Волосы, девушек, и что у Варгаса расстройство султана. Когда Энтони услышал про то, что я была, блять, как наложница, его скулы напряглись, глаза будто стали ярче. Злится. 

Прошло, наверное, еще около двух дней. И получается, что в больнице я провела неделю? Ненавижу. 

— Сегодня мы улетим в Нью-Йорк, — прошептал Энтони. — Ты не вставай. Я тебя понесу. 

— Прям как невесту? — съязвила я и улыбнулась. 

— Закрой рот, Льдинка. Иначе пойдешь пешком до Нью-Йорка, — нахмурился он. 

— Сам закрой, — фыркнула я и показала ему свой дрожащий средний палец. 

Энтони выровнялся и стал уходить. 

— Стоять, — приказала я, и он остановился. — Ладно, я закрою рот. 

Энтони повернулся ко мне с поднятыми бровями и улыбкой. 

— Ты мне только что приказала? — подходил он ко мне, руки в карманах. 

Я молчала. Ведь я уже закрыла рот, чтобы его не раздражать. Энтони лишь поднял меня на руки, словно маленькую девочку. Я обхватила его шею руками, а он прижал меня посильнее к себе. И стал выходить из палаты. Я положила голову на его плечо и стала засыпать. 

Проснулась я уже в самолете. Меня накрыли пледом, а я свернулась калачиком. 

— Спи, Льдинка, — прошептал Энтони и закрыл мне глаза рукой. 

— Не хочу уже, — прохрипела я и попыталась убрать его руку. 

— Тебе нужно спать, — пробормотал он. — Не спорь. Помнишь ведь? Я люблю послушных. 

— Так любишь или владеешь? — подловила его я. 

— Кто-то сказал, что закроет рот, — раздраженно огрызнулся он. 

Я посмеялась и снова стала засыпать. 

Каким бы Энтони ни был ублюдком, но он мне начинает даже нравиться. А может, я уже влюбилась и просто сейчас не понимаю из-за пережитого? 

Мой страх — это не слабость. Это граница, за которой начинается настоящая битва за себя. Я боюсь. Боюсь, что однажды мой разум предаст меня, что трещины в психике расширятся настолько, что я перестану быть собой. Что если я сорвусь, сойду с ума, и тогда единственным выходом для других станет избавиться от меня. 

Но я не дам этому страху диктовать мне правила. Я уже выдерживала невыносимое. Испания не сломала меня — значит, и этот страх не сломает. Он просто очередной демон, которого нужно разоблачить. 

Я не позволю себе стать жертвой собственного мозга. 

Да, эти мысли не прорабатываются за один день. Да, это сложно. Но я обязана попробовать. Обязана, потому что альтернатива — позволить страху превратиться в самоисполняющееся пророчество. А я не из тех, кто сдается. 

Я не знаю, получится ли. Но я знаю, что не попробовать — значит проиграть заранее. Так что хватит. Пора не просто бояться, а работать. Потому что я — сильнее, чем мне кажется.